Глава 26.
29 апреля 2019 г., 21:29
Я брожу по нашему домику, ежесекундно стараясь не думать, что в полной отрезанности от мира и любых средств связи, через которые это место можно обнаружить, есть и свои минусы. Полный информационный вакуум и сигналы азбукой Морзе, переданные через радио-связь времен второй Мировой. Той, что для меня Отечественная, хотя отечества как такового давно нет.
"Жив. Старк идиот. Как там мои девочки?".
Клинт уверен, что у нас будет дочь. Я просто стараюсь верить в то, что у моей дочери будет отец. Ну и соглашаюсь с тем, что Старк идиот, куда без этого.
На улице холодает, и я имею официальное оправдание, чтобы нацепить свитер Клинта. Кажется, тогда я тоже часто носила его свитера.
Где-то в штате Айова. 4 года назад.
Её не списывают - формально отправляют в принудительный отпуск. На самом деле, даже Фьюри и Коулсон не верят, что Романофф из него вернется. Не после Кореи. Не после того, что там было.
Клинт верит. Не в то, что после такого можно вернуться, он упрямо верит в Нат. Привозит её в полуразвалившийся домик где-то посреди Айовы, в тайне мечтая о том, что она высмеет его выбор, ссылаясь на любовь к комиксам о Супермене. Пичкает кучей лекарств, которые не помогают и, в общем-то, не должны помогать - сыворотку в крови Романофф, прекрасно сжигающую любую химию, никто не отменял. Постоянно трещит о ремонте, который нужен этой разваливающейся прямо на глазах халупе - просто для того, чтобы в доме было слышно хоть какие-то звуки.
Он долго стоит в душе, стараясь не обращать внимание на собственную загнанность. Механика тела не может заменить привычной женской ласки, упоительности соития с желанной женщиной, но ему нужна разрядка. Просто разрядка, чтобы снять напряжение, которого у них с Нат сейчас слишком много.
Его бесит всё: чертово молчаливое одобрение начальства и его же жалость; Романофф, которая отгородилась от него стеной отчуждения; собственное бессилие, которое отдает болью в сбитых костяшках - он врет сам себе, что во всем был виноват кран на кухне, который он не смог починить с первого раза. Его бесит даже то, что Ник Фьюри не объявил ему даже выговора за то, что он натворил в Корее. Не во время побега – позже.
Он понимает, что она наблюдает слишком поздно. Стон скорее разочарования, чем облегчения вырывается сквозь стиснутые зубы, но ему почти плевать. Если это поможет сдвинуть всё с мертвой точки, он готов дрочить каждый день.
Ему хочется, чтобы Нат ворвалась в комнату, устроила скандал, обвинила его в пренебрежении или измене. В чем угодно! Но она просто дожидается его в комнате. Стоит, смотря пустым взглядом в окно, не желая встречаться с ним глазами. Он сам не хочет встречаться взглядом со своим отражением – там слишком много ярости и боли, но он должен – ради неё, ради них обоих.
- Я же говорила, что у нас ничего не получится, - голос Натали удивительно спокойный, без хрипа и свиста, без малейшего намека на какие-то переживания. – Ни семьи, ни домика с белым заборчиком.
- Ну почему же, - Клинт улыбается как-то отчаянно безумно, - домик вполне так ничего, а забор я починю.
- Но я ремонту не подлежу, - самое страшное в том, что Наташа верит в свои слова.
Он грубо хватает её за локоть, разворачивает, задевая хлипкую тумбочку, служащую то ли шкафчиком, то ли подставкой для всякой всячины. Наташа морщится от боли, но Клинту плевать. Он хочет причинить ей боль, хочет добиться того, что уже отчаялся получить – сопротивления, отчаянной драки и угроз сквозь стиснутые зубы.
Бесполезно.
Наташа молчит. Безучастно смотрит куда-то мимо, готовая к атаке, готовая к очередному избиению, которое не сможет ничего изменить.
Клинт поступает иначе.
Он отчаянно целует её, впечатывает в тело, прижимает настолько сильно, что кажется, сливается с ней единым целым. Терзает губы до тех пор, пока хватает дыхание. Наташа не сопротивляется, но и не поддается. Безучастно принимает ласку, желая только одного – чтобы он оставил её в покое, и если, занявшись с ней сексом, он даст ей умереть, то так тому и быть.
- Я не сделаю этого, - он шепчет ей на ухо, проводит руками по телу, скользя по тонкой грани между нежностью и насилием. – Не возьму тебя силой, не прикоснусь к тебе так, чтобы навсегда порвать то, что между нами есть.
- Я сломана, Клинт, - она дрожит, трясется от невыносимого чувства омерзения к самой себе, - я просто сломана…
- Не для меня, Нат, - он медленно освобождает её от свитера, стягивает брюки и белье, не прекращая дышать ей в шею. – Ты же помнишь, да? Будапешт. Мандарины. Вместе. До конца. Ты же помнишь?
- Да, - она хрипло сглатывает от дрожи, что прокатывается по телу, вздрагивает, когда он прикасается к слишком остро болящим местам, - но я…
- Можешь, - Клинт не останавливается, прикасается властно, нежно, постоянно сменяя темп, - ради меня. Только ради меня, Нат.
- Вместе? – она стонет, мотает головой, стараясь удержаться, не упасть туда, где все почти так, как было до плена, до пыток, до всего, что с ней сделали.
- До конца.
***
Ночная тишина наполнена огромным спектром звуков, от которых мурашки бегут по коже. Хотя может это от того, что на ней только свитер Клинта – Наташа не знает, не хочет знать. Но и менять ничего в данный конкретный момент не хочет.
Они сидят на крыльце. Медленно дышат в полную силу легких, стараясь не думать о том, что скоро очарование ночи рассеется. Для них двоих это очарование просто в том, что они вместе, а место и время… Клинт усмехается.
Наташа достает сигареты – тонкие женские штучки с запахом и вкусом ментола. Закуривает, громко щелкая зажигалкой. В темноте маленький красный огонек подсвечивает дрожащие мелкой судорогой пальцы.
Они курят одну сигарету на двоих. Зная, что все самое сложное еще впереди. Зная, что ничего не забудется и не исчезнет просто по их желанию. Зная, что просто не будет ни сейчас, ни позже. Зная, но снова давая друг другу брачные клятвы: «Вместе. До конца».
