Рядом, вместе, навсегда

— Гарри Поттер, вас вызывает к себе министр, срочно! — небольшой клочок пергамента издал противный писк и вспыхнул, рассыпаясь пеплом. Гарри поморщился и отряхнул подол мантии. Устало склонив голову над рабочим столом, он помотал ею, пытаясь справиться с нарастающим раздражением и взять себя в руки. Встречи с Шэклболтом не стояли в списке его любимых дел: и потому что тот постоянно сверлил Гарри взглядом, как будто бы желая что-то в нем рассмотреть или не решаясь о чем-то спросить; и потому что Шэклболт сам был когда-то аврором и время от времени проводил достаточно сложные тренировки для «подрастающего поколения», к которому относился сам Гарри. И в своем усердии воспитать из него настоящую гордость аврората Шэклболт иногда напоминал Гарри Снейпа. Четким шагом отмеряя холодные каменные коридоры Министерства, Гарри сдержанно отвечал на кивки и приветствия знакомых, а также привычно игнорировал напряженные, заинтересованные, внимательные, изучающие — какие угодно взгляды, преследующие его со всех сторон. В свое время он наивно полагал, что чем больше времени пройдет с момента победы над Волдемортом, тем меньше внимания будет привлекать его персона. Но нет, магическое общество не желало забывать своего героя. Бесконечные приемы, встречи, приглашения; конференции, выставки, церемонии; интервью, письма и записки; предложения самого разного характера… Гарри пришлось обратиться в специальное отделение почтовой службы, специализирующейся как раз на защите знаменитостей от непрекращающегося потока внимания. Впрочем, защитить Гарри от него в самом Министерстве магии служба была не в силах. Секретарь министра, женщина неопределенного возраста, слишком миниатюрная для огромного резного стола с кипами бумаг, за которым она восседала, резко подняла голову и, выдав профессиональную улыбку, кивнула: — Проходите, господин министр вас ждет. У Гарри слегка свело челюсть от напряжения, но ничего не сказав, он переступил порог массивной двери, ведущий в сердце Министерства магии. * * * С момента… объяснения с Роном прошло вот уже семнадцать дней. Почти что ровно семнадцать. И Гарри никак не мог прийти в себя. Тогда, после спешного побега Рона из особняка, он еще долго сидел на кухне, не решаясь выйти. Потом бродил по комнатам, не зная, чем себя занять. Джинни должна была вернуться через два дня, и это были самые тяжелые, самые сумрачные дни, которые Гарри мог вспомнить. Голова отказывалась мыслить здраво, и любые попытки хоть как-то разобраться в произошедшем между ним и Роном — даже просто как-то это назвать, обозначить — приводили Гарри в глухое бешенство. Когда Джинни, как всегда сияющая от удовольствия, но уставшая после многочисленных тренировок, прибыла наконец домой и упомянула вскользь Рона, Гарри едва сдержался, чтобы не заорать. С того момента и по сей день Джинни ходила по дому тише воды, ниже травы, но поджав губы — явно обижаясь на столь необъяснимые перемены в своем супруге. * * * — Гарри! Проходи, пожалуйста. Присаживайся. Министр Шэклболт достаточно умело справлялся со своими обязанностями — это Гарри мог сказать без всякого сомнения. Власть не ударила ему в голову, хотя несколько и облагородила весь внешний облик, добавив лоска и внушительности. Гарри, и еще несколько человек, знавших Шэклболта достаточно близко еще до его становления министром, однако, замечали и возросшую в разы раздражительность, и чуточку измученное выражение глубоко посаженных умных глаз. — Гарри! — министр кашлянул, сцепляя пальцы в замок. По обе стороны от него возвышались башни из отчетов, папок, дел, книг, газетных вырезок и прочих источников информации, которые полагалось изучить официальному главе магической Британии. — До меня дошли определенные, не слишком приятные известия… Вот уже две с половиной недели, с того момента, как нам удалось обезвредить группу Ланскоу, ты ведешь себя странно. Срываешься на окружающих. Не поддерживаешь беседы... — Ежегодный прием по сбору средств для жертв войны среди кентавров оказался едва не сорван — по твоей вине! Гарри лишь сильнее сжал челюсти, сдерживая свой гнев. «Он не обязан выступать на их приемах, не обязан поддерживать их беседы и не обязан отчитываться перед министром!..» — Гарри, — министр помолчал, словно бы подбирая слова. — Ты - взрослый человек. У тебя — жена, у тебя, возможно, скоро появятся дети. И я хочу тебе напомнить, что ты здесь работаешь. Понимаешь? Ра-бо-таешь! — Шэклболт внезапно стукнул по столу ладонью, позволяя раздражению прорваться наружу. — И меня не волнует, какие у тебя проблемы в жизни! Ты сам в состоянии с ними справиться! Но — будь добр — на работе вести себя соответственно, и не забывать о собственном долге и о том, кто ты такой! Последние слова Шэклболт уже выкрикивал. Сжавшийся в пружину Гарри почти что с ненавистью смотрел на министра. По спине ходуном ходили злые мурашки, в горле застрял комок обиды, в желудке поселился липкий страх. Гарри действительно был сам не свой… после той ночи. И он не мог сам с этим справиться - и не мог попросить о помощи. — А что случилось с Роном Уизли, я тебя спрашиваю?! — при упоминании имени Рона Гарри ощутимо вздрогнул. — Почему это он, видите ли, уже эти же две с половиной недели не появляется на работе? Чем таким опасным он заболел, что мешает ему исполнять свои о-бя-за-нно-сти?! Гарри этого не знал, хотя и подозревал. Очень серьезно подозревал, что Рон «заболел» тем же, что и он — стыдом, страхом и гневом. В дверь тихонько постучали, не давая министру продолжить свою гневную тираду: — Господин министр, тут Рональд Уизли. Вы просили сразу же доложить, когда он появится… — Отлично! Замечательно! — Шэклболт кипел от возмущения. — Пусть немедленно заходит! Гарри, сам того не замечая, вжался в кресло и постарался во что бы то ни стало не поворачивать голову. — Ага! Явился! Здоров ли ты, Рональд? — с издевкой спросил Шэклболт, и от звуков его голоса, кажется, дрогнули массивные стены кабинета. — Да, вполне, спасибо, господин Министр, — раздался сухой, напряженный голос, от которого сердце Гарри подпрыгнуло и снова ухнуло вниз. Он звучал настолько… неестественно, что Гарри едва различал в нем знакомые интонации. — Прекрасно! Оба здесь! Я повторю тебе то, что уже сказал Гарри: я не потреплю в этих стенах персональных драм! Особенно среди авроров! Особенно — среди авровов вашего возраста! Мы из уважения к вашим заслугами закрыли глаза на экзамены, на уровень подготовки… Шэклболт продолжал распинаться, но Гарри его уже не слышал. Он всеми силами пытался уловить хоть малейшее движение за спиной, но все было тщетно. По прошествии двух десятков мучительных минут гнев министра начал иссякать. Устало прикрыв ладонью глаза, он произнес: — Вы меня поняли?! Возьмите себя в руки, оба, и возвращайтесь к делам. Я не собираюсь отчитывать вас лично каждый раз, когда возникает такая необходимость. Свободны. Гарри поднялся со стула и нерешительно обернулся, успев заметить в открытом дверном проеме рыжую макушку. Ноги сами понесли его следом. Долговязая, такая знакомая фигура шла по коридору впереди него, уверенно, но с едва уловимой скованностью, и Гарри почувствовал, что его сердце с новой силой будто начинает разъедать какая-то кислота. Не понимая, что он делает, он вдруг окликнул: — Рон! Фигура впереди сбилась с ритма и застыла, как будто в нерешительности. — Рон! — Гарри припустил вперед со всех ног, и рывком развернул друга к себе: прямо перед ним возникло родное веснушчатое лицо с опущенными вниз глазами и напряженным ртом, уголки которого готовы были вот-вот дрогнуть. — Рон, я… — Гарри... — глухо произнес Рон, не поднимая глаз. — Не здесь… Схватив Гарри за рукав, он повел его куда-то, минуя деревянные и каменные двери, уворачиваясь от порхающих треугольничков с посланиями и указаниями, с непривычной силой сжимая запястье Гарри и какой-то ожесточенной уверенностью следуя по ему одному знакомому маршруту. Замешкавшись, Гарри не обратил внимания, сколько поворотов они уже сделали, пока оба не ввалились в какой-то пыльный, погруженный в полумрак зал — совсем небольшой и явно редко кем посещаемый. Рон развернулся и с усилием закрыл за ними тяжелую створку двери — и, словно силы его покинули, прижался к ней лбом, не оборачиваясь. Гарри пристально всматривался в затылок друга, его напряженную спину, не зная, с чего начать. Неожиданно тишину нарушил тихий, молящий шепот Рона: — Гарри… Прости… — Рон… не надо… пожалуйста… — Гарри почувствовал, как напряжение последних дней, гнев и ярость испаряются в этом прохладном зале, будто бы их никогда и не было. На их место пришла слабость, стыд, жалость к ним обоим, страх и сожаление — горькое, мучительное сожаление. Гарри нерешительно поднял руку и неловко положил ее на плечо Рона. Тот задрожал от прикосновения, но руку не сбросил. — Гарри… Я не знаю, что тогда на меня нашло… Это ведь ты, мой лучший друг! — голос Рона тоже дрожал, но он с усилием продолжил. — То, что ты сказал тогда… Все — правда… И я не знаю, как мне смотреть тебе в глаза после этого. Не знаю! — Рон с неожиданной яростью ударил кулаком по двери, все еще не оборачиваясь. — Рон! Прости! Я был не прав, что вывалил на тебя все это… вот так! — Гарри действительно чувствовал раскаяние от того, что наговорил в то утро, как будто бы тот был единственным участником тех событий. — Мы оба… виноваты в том, что случилось. И — эй! — это ведь мы… Нам необязательно так… — Гарри запнулся, подбирая подходящее слово, — Так убиваться из-за того, что случилось… Рон резко развернулся, вдруг ошпарив Гарри безумным взглядом голубых глаз. — Необязательно?! — прорычал он в лицо мгновенно растерявшемуся от этих слов Гарри. — Необязательно?! Да как я могу смотреть в лицо Джинни после такого, а? Как я могу целовать и обнимать Гермиону — после того, что сделал?! Грудь Рона ходила ходуном, лицо покраснело от напряжения, а волосы даже немного приподнялись. Он резко выставил перед собой руки, с силой отталкивая Гарри, от чего тот, не ожидавший подобного, рухнул назад, больно ударяясь затылком о каменный пол. В глазах на секунду потемнело. — Гарри!!! — в крике Рона смешались не опустившая его еще ярость и страшное раскаянье в содеянном. — Гарри, прости меня, пожалуйста, прости-прости-прости! Ты в порядке? Морщась от боли, Гарри почувствовал, что его обхватили сильные руки, прижимая к себе, неловко качая голову, а его щеку обожгла горячая слеза. Обида и раздражение накрыли его как цунами — вся эта нежность и забота, эта поза, ощущения чужих рук на теле пробудили к жизни тщательно подавляемые в последнее время воспоминания, и Гарри утратил способность мыслить здраво. - Отпусти меня, ты, урод! - Гарри замахнулся что есть силы перед собой, и звонкий удар, обжегший его ладонь, а также сдавленный вскрик Рона подсказали, что пощечина достигла цели. — Отпусти меня!.. Гарри, пытаясь открыть глаза, неловко извернулся и рывком поднялся с пола. Рон сидел и прижимал ладонь к щеке. Гарри мельком поймал вновь разгорающийся яростью взгляд голубых глаз, и Рон рванулся прямо в его сторону, выставив перед собой руки. Сильные пальцы сомкнулись на горле Гарри, перекрывая доступ воздуха, и Гарри что есть силы ударил Рона в солнечное сплетение, заставляя того забыть про захват и склониться пополам. Удар, еще удар — и они оба закружились по залу, сойдясь в жестокой рукопашной схватке. Гарри хотя и рос почти что вместе с Роном, никогда не дрался с ним — да и вообще с кем бы то ни было! — с таким остервенением, с такой яростью, с такой детской, чудовищной несдержанностью. У него уже болел висок и затылок, в носу противно хлюпало, а когда он ступал на левую ногу, она отдавалась резкой болью — но Гарри не замечал всего этого, видя перед собой только источник тех эмоций, которые не давали ему вдохнуть полной грудью. Рон выглядел не лучше — правая бровь вроде бы была рассечена, и кровь заливала эту сторону его лица, придавая ему сходство с каким-то могучим воином древности, вышедшим на свой последний бой. С ревом он бросился на Гарри снова, заключая того в мощнейший захват, от которого затрещали ребра. И Гарри почувствовал, что больше не может сопротивляться. Будто бы кто-то резко выпустил из него весь воздух. Крепко сжимая Рона в кольце собственных рук, Гарри прижался ближе, обмякая — и Рон, мгновенно уловил смену состояния противника, вдруг поймал раскрытый в несформировавшемся крике рот, накрывая его своим. Яростную битву продолжили их языки; в этом зале, уже наполненном облаками поднятой пыли, грязи, запахами пота и тяжелым дыханием обоих, раздались грудные постанывания двух молодых парней, прижавшихся друг к другу в страстном, безрассудном забытье. Язык Рона исследовал закоулки рта Гарри, натыкаясь на умелого противника, который с не меньшей силой напирал навстречу, цепляясь за зубы и разделяя металлический вкус крови поровну между обоими. Гарри чувствовал жар, жар прижавшегося к нему длинного, подтянутого тела и мог лишь тереться об эпицентр этого жара собственным вставшим в полный рост, но стянутым несколькими слоями ткани членом - бездумно, по-звериному, забыв обо всем. Сильные, жадные пальцы Рона резко потянули на себя рубашку Гарри, выдергивая ее из пояса брюк — и большие руки сжали нежную кожу поясницы, оставляя неминуемые синяки. Гарри мог лишь стонать от этих прикосновений — его собственные руки безвольно шарили по широкой спине Рона, то и дело цепляясь за огненно-рыжие волосы. Гарри провел ладонями вниз, накрывая упругую, мускулистую задницу Рона, с силой сжимая и так напряженные до предела ягодицы. Ногти бессильно царапали шершавую ткань брюк, пытаясь ощутить жар живого тела. Рон же, не прекращая рычать, выпустил язык изо рта Гарри и жадно припал к обнаженной шее, цепляясь в нее зубами, прикусывая, лаская языком, словно пытаясь вобрать в себя запах, вкус и ощущения. Внизу, в области паха, пожар разгорался все сильнее, и Гарри запрокинул голову назад, чувствуя, как по спине бегут волны ослепительного, оглушительного удовольствия — и сквозь зажмуренные веки Гарри увидел вспышки звезд, ощущая, как из его члена выплескивается толчками накопившаяся сперма. В ухе раздался другой грудной крик, вибрации от которого пронзили Гарри от макушки до пяток, и Рон обвился руками вокруг Гарри, сотрясаясь в конвульсиях собственного оргазма. Оба обессилено рухнули на грязный от пыли и крови пол, не в силах разомкнуть объятья. Гарри ощущал себя полностью опустошенным, выжатым до капли, легким, как перышко — в голове царила блаженная пустота, а из горла все сильнее рвался смех — дикий, свободный, первозданный. Вся обида, ярость, горечь и стыд растворились в этой схватке, сгорели дотла. Гарри приподнял голову и нежно посмотрел на рыжую макушку у себя на груди. — Ты в порядке?.. — глухо спросил Гарри через несколько долгих минут. — Я?.. кхех… Уже да. А ты? — раздался в ответ голос Рона, который с усилием оторвал голову от груди Гарри, стирая тыльной стороной ладони кровь с губ. — Вполне… Рон?.. Что будем делать?.. — Гарри всматривался в профиль друга, пытаясь поймать его взгляд. — В смысле? — Рон продолжал сосредоточенно приводить лицо в относительный порядок, не поворачивая голову. — В смысле, что нам придется отсюда выйти, а я не чувствую левое колено. Вряд ли нам удастся сказать, что мы с тобой упали по дороге до Аврората. Несколько раз. Сильно. Рон замер, переваривая услышанное, и наконец-то медленно повернулся лицом к Гарри. Его черты, застывшие в маске показного безразличия, дрогнули, выдавая чрезмерное удивление — и осветились будто бы невозможной надеждой... Кашлянув, он неожиданно уверенно выдал своим фирменным тоном: — Не впервой! Скажем, что попали в засаду. Герои мы или не герои? — Тогда помоги мне подняться… Герой. Неловко помогая один другому, кряхтя и постанывая, Гарри и Рон сумели обрести вертикальное положение — и застыли, глядя друг другу прямо в глаза. Они очень долго были друзьями, и иногда слов им… даже не требовалось.