Рядом, вместе, навсегда

А дальше все было как в замедленной съемке. Тяжелое дыхание, теплое крупное тело сверху, плеск тихих волн. Неловко приподнявшись, Гарри и Рон пошли к воде — смывать следы своего безумия. Луна затянулась облаками, и видны были только звезды — тысячи звезд, накрывших куполом два белых тела во тьме. Когда они добрались до Норы, то, не говоря ни слова, поставили метлы в чулан и разошлись по своим комнатам. К своим женам. * * * — Этот отчет должен был быть готов еще на прошлой неделе! Уизли, вы тут работаете или прохлаждаетесь?! На Рона было больно смотреть. Вжавши голову в плечи, он стоял у стола начальника авротата, красный как рак. Гарри постарался сохранить невозмутимый вид и не поддаваться мельтешащим внутри порывам: защитить друга, спасти Рона, улыбнуться – потому что тот был до ужаса похож на себя в школьные годы на уроках трансфигурации, где его отчитывала Макгонаггл… провести языком по самым кончикам этих горящих ушей… Нет, точно не последнее. Никогда. Нет. — Если вам не нравится, как я работаю, я могу тут вообще не работать, — вдруг тихо, но отчетливо произнес Рон, буравя начальника злобным взглядом. По ряду стоящих как по струнке авроров пробежал изумленный шепот. Планерка явно выходила из-под контроля. — Ах так, Уизли! Что ж, вас тут никто не держит! Начальник вряд ли действительно имел в виду то, что говорил, но остановиться уже не мог. Он вряд ли был хорошо знаком с фамильным упрямством Уизли, потому что Рон завернулся и чеканным шагом проследовал к двери. Щеки его пылали, а глаза скользнули по Гарри, который стоял, раскрыв рот, не веря в происходящее. И в этих потемневших от гнева синих глазах было гораздо больше, чем просто злоба. Там было и сожаление, и горечь, и уверенность в том, что он поступает правильно. Грудь Гарри будто бы что-то сдавило, но он мог лишь молча смотреть, как исчезает в дверях его коллега — уже бывший. И лучший друг. И… И?.. * * * — Гарри, что вообще произошло, ты можешь мне рассказать? — Джинни так напоминала мать, что Гарри попытался на секунду зажмуриться, чтобы прогнать эти неуместные ассоциации. – Рон уходит из Министерства? Рон идет работать в Гринготтс?! Он всегда ненавидел финансы и не терпел гоблинов! — Гарри! — Послушай, почему бы тебе не спросить у него? Он — твой брат, а не мой, — не выдержал Гарри. Вся эта ссора порядком раздражала его, и ему хотелось куда-нибудь уйти — но они стояли в гостиной его собственного дома, и уходить из него, хлопнув дверью, было бы глупо. — Гарри… Что между вами произошло? — вдруг тихо спросила Джинни. — Ты никогда бы не сказал такого, если бы… — Ничего. Между нами ничего не было! Гарри ощутил, как лицо заливает жаркая краска стыда. — Вы не ругались?.. И Джинни вдруг перешла на крик, а из глаз брызнули слезы: — Гарри, хватит мне врать! Почему ты мне все время врешь?! — Что… — Да! Да! Да... Джинни уже не пыталась сдерживаться, будто бы внутри нее что-то сломалось. — С тех пор, когда у тебя случился тот самый срыв, и я до сих пор не знаю, что тогда произошло — с тех пор ты ведешь себя по-другому! Ты думаешь, я не замечаю, как ты на меня смотришь? Виновато! Ты смотришь на меня виновато, Гарри! Почему? Почему?! — Я… Гарри не знал, что сказать. Он уже привык к этим скандалам, которые повторялись вот уже почти что месяц в разных вариациях — Джинни пыталась докопаться до правды и понять, почему ее брат внезапно сменил работу. В ход шло все: ласки, требования, долгие разговоры — но Гарри упорно молчал. И тут они вдруг разговорили о них, о нем самом, его поведении, которое он предпочитал не замечать. Да, он нервничал и не находил себе места после тех событий, но даже не задумывался, что Джинни может принять это на свой счет. — У тебя… ...Ты мне изменяешь? — выдохнула Джинни, не поднимая глаз на Гарри. Ее лицо исказилось, и она была готова вот-вот заплакать. Гарри ошеломленно замер, совершенно не зная, что делать и что говорить. Вдруг Джинни тряхнула головой и зажмурилась: — Нет, не отвечай. Я не… Я не смогу это услышать. Тонкие пальцы накрыли побелевшее лицо, и изящная фигура присела на диван, чуть скрипнувший под ней. Постепенно набирая силу, комнату наполнял глухой женский голос, в котором дрожали тщательно сдерживаемые эмоции — слишком сильные, чтобы им можно было дать волю. — Гарри… Я всегда любила тебя. С самого детства – как только впервые увидела. Но тебе было все равно, ты даже не замечал меня. Я не знаю, чем я тебя привлекла — то ли сходством с Роном, то ли тем, что я не была Гермионой… Я не знаю, Гарри. Твоя жизнь всегда была наполнена людьми, опасностью и смертью — даже сейчас. И я всегда была… Рядом, но не вместе с тобой. Подходящей подругой для героя, которая ждет его в высоком замке на холме. Другие сражались рядом с тобой — я же тебе всегда мешала. И я… Я до сих пор не могу простить тебе того, что ты тогда пошел на смерть. Зная, как я люблю тебя. И даже ничего не сказал мне. И даже… Не попрощался. — Нет! Ничего не говори! — в воздух взмыла рука, приказавшая Гарри, который уже готовился разразиться потоком слов, остановиться. — Гарри… Ты расставался со мной. Раз за разом. Тогда – под предлогом того, что иначе мне грозит опасность. Потом — когда шел на смерть. И еще — когда я предложила нам немного прийти в себя после того, как… Как все закончилось. Да, я знаю, что это была моя идея. Но я так ждала тебя! Я так ждала, что твоя глупая башка появится на трибунах – но тебе даже не пришло это в голову! Вместо этого ты сидел в этом доме — холодном, старом доме — а потом веселился тут с Роном! Иногда мне кажется, что ты бы с удовольствием женился бы на них обоих, если бы это было возможно! Слезы наконец-то пролились по щекам, и Джинни уже не смогла сдерживать эмоций. Гарри не отрываясь смотрел на это лицо, которое было так больно видеть грустным, но где-то глубоко внутри себя он понимал, что ему нечего сказать и нечего возразить. — Гарри, я больше не могу быть миссис Поттер. Я устала… Устала быть рядом с тобой на официальных мероприятиях; устала рассказывать о тебе незнакомым людям; устала улыбаться. Но больше всего я устала от того, что ты никогда меня не любил. Да, ты… Джинни кивнула и едва заметно улыбнулась, наконец-то взглянув на мужа. — Ты хороший, Гарри Поттер. И я всегда буду… ценить тебя. Ты ведь спас мне жизнь. Но я хочу, Гарри, я хочу видеть рядом горящие глаза человека, который хочет быть со мной. Я хочу правду. Я не хочу «приятной истории любви», потому что рядом больше никого не оказалось, и тебе не из кого было выбирать. Она поднялась и вскинула подбородок, будто окончательно решаясь на то, что собралась сделать дальше. Ошарашенный, Гарри лишь смотрел, как Джинни подошла ближе, и ощутил легкое прикосновение сухих губ к своей щеке. Он до сих пор молчал, не чувствуя внутри ничего, кроме какой-то раздраженной пустоты и горечи. — Я… Я желаю тебе счастья, Гарри. И желаю тебе найти того человека, от которого ты по-настоящему потеряешь голову. И ради которого пойдешь на смерть — и будешь этого страшиться, потому что иначе ты не увидишь этого человека никогда. И лицо у Джинни, несмотря на покрасневшие глаза, вдруг просветлело, будто бы она сбросила с себя тяжелый груз, который так долго несла на плечах. Она провела рукой по груди Гарри, будто бы пытаясь запомнить это ощущение — и, развернувшись, пошла к камину. Запустив руку в пузатый горшочек на полке, она обернулась к Гарри и с грустной улыбкой сказала: — Я пока побуду у родителей. Не волнуйся… Я скажу, что это была моя инициатива. П… Прощай, Гарри Поттер. Зеленая вспышка осветила лицо Гарри, отразившись в пустых зеленых же глазах. Гарри слышал лишь глухое биение собственного сердца, нарастающий шум в ушах — и тишину, накрывшую опустевший особняк, который так и не стал их общим домом. * * * Если раньше Гарри возвращался с работы… Нет. Застыв на пороге с ключом в руке, он вдруг задумался о том, возвращался ли он когда-нибудь сюда с радостью, предвкушая приятный вечер с любимой женой, которая приготовила вкусный ужин и ждет его увлекательных рассказов про работу… Поморщившись, сбрасывая оцепенение, Гарри открыл дверь и прошел в темный коридор. Света не было нигде — дом был пуст и не ожил даже с приходом хозяина. Поднимаясь на второй этаж в спальню, Гарри думал о том, как разрушилась его жизнь за последние полгода. А ведь тогда все казалось таким правильным, таким «настоящим». Хотя, если подумать… Джинни подала на развод, и вся эта история стала известна широкой публике — заголовки магических газет соревновались в том, как лучше подать информацию о размолвке «героя Британии» и «его верной подруги», а каждая первая стремилась как можно откровеннее указать на факт, что «Мальчик-Который-Выжил» теперь снова свободен. Это было решительно невыносимо, и Гарри устало стянул с себя рубашку и бросил в кучу других грязных вещей. Душ — вот что могло бы спасти его. Гермиона, конечно, развернула бурную деятельность, пытаясь примирить всех и сразу — Гарри с Джинни, Рона с Гарри, Джинни с собой, Рона и Джинни друг с другом — между братом и сестрой тоже будто бы пробежала черная кошка, причем по инициативе обоих… Но все было напрасно, и даже деловитая Грейнджер вынуждена была признать свое поражение — и писать Гарри легкие, ничего не значащие письма, сквозь строчки которых читалось ее горькое недоумение, что их прекрасный мир так странно развалился на части. Горячая вода — слава старинным заклинаниям, которые приходилось обновлять всего несколько раз в год — ударила по голове, и волосы мгновенно отяжелели. Гарри подставил лицо струям воды и попытался ни о чем не думать. Он не видел Рона с тех самых пор, как тот ушел из Министерства. Сперва он слышал о нем от Джинни — нет, лучше даже не вспоминать — ну а потом Гермиона понемногу делилась информацией о том, что Рону неплохо удается справляться с новой работой: очень помогает Билл, который его и устроил в Гринготтс. Хотя в письмах и рассказах Гермионы Рон занимал какое-то странное, скромное место — будто бы ей особо нечего было рассказать про него. «Все ли у них в порядке?..» — вдруг пронеслась мысль в голове у Гарри. Он не задумывался о том, что если Джинни что-то почувствовала, то Гермиона… И Рон… «Боже мой!» — внезапное озарение так захватило Гарри, что он даже забыл о льющейся сверху воде. Он ни разу за все это время не подумал о том, как себя чувствует Рон! Если Гарри так переживал то, что… случилось, то Рон — Рон наверняка тоже! И его отношения с Гермионой… Уход с работы… Рон отказался от карьеры аврора, хотя всегда мечтал… «О боже!.. И это друг, называется?!» Как он мог так поступить с Роном, который всегда был рядом? Как он мог так легко вычеркнуть его из жизни, сосредоточившись только на своих переживаниях?! Яростно растираясь полотенцем, Гарри понял, что должен немедленно, вот прямо сейчас поговорить с Роном, узнать, как он, как он жил все это время. Проклиная себя последними словами, Гарри ощущал чудовищную вину, что был таким эгоистом. Запотевшее зеркало отразило высокую обнаженную фигуру с искаженным от боли зелеными глазами и напряженным лицом — и Гарри вдруг вспомнил, как по этому телу бродили «те» руки, как ласкали его «те» губы… И отчетливо покраснел, увидев, как конец сжатого в пальцах полотенца качнулся — потому что внизу живота Гарри что-то отчетливо пробуждалось к жизни. Эту ночь он провел без сна. * * * — Прошу вас, господин Поттер! Мы очень рады, что вы посетили нас, — низенький гоблин был поразительно радушен и бесконечно кланялся, отчего его седая борода едва не касалась пола. — Уверен, что господин Уизли будет очень рад вас видеть! Он прекрасно справляется со своими обязанностями — мы очень рады, что заполучили его! Гарри чуточку порозовел, ощутив себя то ли папой Рона, то ли его женой, перед которыми усиленно нахваливают ценного сотрудника. Но предстоящий разговор заставлял нервничать и идти по извилистым коридорам Гринготтса, не замечая снующих туда-сюда гоблинов, яркого солнца и перешептываний за спиной. — Господин Уизли, к вам пришли. Рыжая макушка дернулась, и Гарри ощутил такой прилив нежности, что едва не покачнулся на ногах. Как же бесконечно давно он не видел это бледное лицо, россыпь веснушек, длинный нос, приподнятые скулы, а глаза – такие голубые и растерянные. Приоткрытый рот, бьющаяся на шее жилка — ворот, как обычно, расстегнут. И такое удивленно-открытое выражение лица… Которое мгновенно застыло, когда Рон увидел, кто именно к нему пришел. — Я оставлю вас одних, господин Поттер, господин Уизли. Юркий гоблин прикрыл за собой дверь, но этот тихий стук заставил Гарри вздрогнуть. – Рон… Слова не шли. Гарри ощущал, как легкость, которая заставляла его мчаться сюда едва ли касаясь ногами пола, испаряется, уступая место тяжелой глыбе вины. – Рон… Рон поджал губы и опустил ставшим тяжелый взгляд на беспорядочное нагромождение бумаг и мелких предметов самого разного толка, привольно занявшее большой стол, за которым он сидел. — Как ты?.. — выпалил Гарри первое, что пришло в голову, и этот нелепый своей «уместностью» вопрос еще больше заморозил воздух в комнате. — Хм. Работаю, Гарри, как видишь, — Рон демонстративно развел руками и обжег стальным взглядом краснеющего друга. — Что привело тебя ко мне? Подозрительный артефакт? Проблемы в хранилище? Кто-то посмел обмануть героя Британии, всучив в Косом переулке фальшивый галеон на сдачу? Злые слова били наотмашь, и Гарри съежился, не зная, что ответить. — Рон, я… Прости, что не пришел раньше. Я… — Что, Гарри? Ты был занят? Нет, я понимаю, что развод с моей сестрой наверняка отнял у тебя много сил. Или увлекательная работа в Аврорате — как, кстати, поживает наш начальник? Передавай ему привет! — Рон! – Гарри вдруг не выдержал. — Ты тоже не пытался даже поговорить! — Да ладно! Я? О, Гарри Поттер! Рон вскочил на ноги, не удержавшись, и возвел руки к небу. — Я? Как я посмел забыть узнать у великого Гарри, как он себя чувствует?! Плохой Рон, плохой! Рон едва ли не стал изображать домашнего эльфа в запале, но остановился, потому что обида душила так сильно, что наружу вырвались наверняка давно сдерживаемые и переложенные за это время в голове тысячи раз слова: — Ты – чудовищный эгоист, Поттер. И я проклинаю тот день, когда ты купил меня своими конфетами в купе. Слышишь?! Все эти годы я следовал за тобой — не спрашивая, не думая ни о чем, все ожидая, когда же ты наконец-то поинтересуешься, чего хочу я! Я — Рон Уизли, твой лучший друг! Ты вообще хотя бы раз думал обо мне? — Отвечай! И Рон замолчал, будто бы действительно ожидая ответа. Длинные руки нервно сложились на вздымающейся груди, синие сощуренные глаза горели, язык облизывал губы — а Гарри лишь стоял, открыв рот. Он никогда еще не видел Рона в таком гневе, таким обиженным — даже тогда, когда Гарри попал-таки на Турнир трех волшебников; даже когда его не пустили в клуб Слагхорна; даже когда Рон покинул их с Гермионой на время… Гарри отчаянно попытался припомнить, когда он действительно видел в Роне другого, живого человека — и ничего, ничего не приходило в голову! Ни желаний его рыжеволосого друга, к которым Гарри прислушался бы без легкого, глупого снисхождения; ни его мечтаний, которые Гарри попытался бы воплотить в жизнь — ничего! Всегда рядом, всегда готовый поддержать — такой привычный, удобный, постоянный… Он спал рядом в соседней кровати, он бросил школу, чтобы разыскивать вместе с Гарри крестражи, он всегда прощал… И Гарри ничего не мог сделать, чтобы вырвать из груди этот холодный комок, который в ней сейчас шевелился и не давал сказать ни слова. — Вот видишь… — В голосе Рона было столько боли и горечи, что хотелось лишь зажать уши. Внезапно он еще больше побледнел, и даже веснушки будто бы исчезли. Рон прикрыл глаза и зашептал: — Я понимаю, почему ты не приходил... Тебе было стыдно, ты стыдился того, что между нами произошло. А мне — знаешь ли — было не стыдно! Мне было бесконечно хорошо, приятель! Широкая пятерня прошлась по рыжим волосам, а Гарри ощутил, как сердце его остановилось. Это было попросту невозможно, невообразимо!.. — Да, Гарри, да, — продолжил лихорадочный, надломленный шепот, обращаясь скорее даже к себе, чем к собеседнику. — Я никогда даже не думал так, не думал об этом — никогда, никогда! Но когда ты оказался внизу, когда я увидел твое лицо — там, я… Я не знаю, что на меня нашло! Я… Я будто бы наконец-то увидел, увидел то, что нужно было увидеть… Как это было… Как это было правильно! И теперь это… — Это не желает уходить! Рон вдруг стукнул кулаком по столу что есть силы. Из голубых глаз брызнули злые, беспомощные слезы, а кадык судорожно задергался. — Я… Я не знаю, что несу… Это неправильно, невозможно… Но я не могу теперь не думать о тебе… так. Ты всегда был для меня другом, ты был ближе, чем кто-либо еще — и ты постоянно обходил меня. И я это принимал, но как же я хотел!.. Теперь я понимаю – как же я хотел сжать тебя в этих руках и заявить, что ты — мой! Как же я хотел тебя стиснуть, прижать к себе… И заставить-заставить-заставить тебя посмотреть на меня по-другому; как не на «Рона, который всегда рядом», а как на Рона, который тебе дорог! Потому что я отдавал тебе все, я защищал тебя, я заботился о тебе, Гарри Поттер! — Всю! Свою! Жизнь! Последние слова Рон уже выкрикивал побелевшими губами, смотря на Гарри безумным взглядом, в котором было так много всего, так много, что это невозможно было передать словами. — А ты… Ты не приходил... Так долго не приходил… Гарри вдруг почувствовал, что снова может дышать. И слова, глупые слова, вырывались сами собой — так неумело и так беспомощно: — Вот… Я пришел, Рон… Но ответом ему были резко побелевшие от ярости глаза и искаженный шепот: — Слишком поздно. Слишком поздно, Гарри. И Рон метнулся в сторону двери, хватаясь за ручку и отчаянно пиная толстое дерево в слепом порыве убежать, уйти от этой невыносимой боли. А Гарри… А Гарри вдруг словно озарило, что если он даст этому глупому рыжему мечущемуся недоразумению уйти, то все закончится — раз и навсегда, и никогда, никогда его жизнь не будет прежней… Не будет целой, и в ней не будет хватать чего-то очень дорогого, что наполняло ее радостью, смехом, смыслом… Его будто бы кто-то толкнул в спину, и Гарри рванулся с места, хватая бьющееся тело и прижимая его к себе так крепко, как только мог. В голове вдруг стало ясно-ясно, а на сердце так легко, что Гарри мог бы взлететь без метлы… И хотелось одновременно смеяться и плакать… Сдерживая в руках отчаянно отбивающегося Рона, Гарри внезапно вспомнил, как тот точно так же вырывался из рук Гарри, который спасал друга из-под воды во время Турнира трех волшебников. Спасал «свое самое ценное сокровище»… А губы, на которых блуждала глупая, бессмысленная, но такая счастливая улыбка, лишь шептали: — Тебя… Тебя я никуда не отпущу… Никогда…