Мальчик, в котором жили киты

У миссис Кустоде хранилось бесчисленное количество банок с блеклыми этикетками на крышках, чтобы никогда их не перепутать. Они стояли на самой высокой полке, почти у покрытого пылью потолка, приковывая взгляд. Душистые травы, семена и порошок, от попадания в нос которого хотелось чихнуть не один раз, манили Дженсена, как манили бы любого ребенка его лет, если бы он только знал об их существовании. Хранить эту маленькую тайну казалось Дженсену самым счастливым воспоминанием, перед сном обсуждать с самим собой предназначение каждой склянки и с видом знатока рассуждать об их целебных свойствах. На гладкой поверхности полки никогда не было пыли, а если и была, то Дженсен никогда ее не видел, потому что, будучи совсем маленьким, не дотягивался до нее даже стоя на самых носках и упираясь острыми локтями в твердую столешницу. Эта полка в детстве казалась ему спасением от всех болезней, ведь стоило ему простудиться, отвар миссис Кустоде действовал, как спасительный круг для тонущего человека. Ранним утром смотря в окно, он совершенно четко понимал, что даже миллион баночек миссис Кустоде не смогли бы помочь, даже попроси он ее бросить все и примчаться сюда. Нет. Он был совершенно уверен, что там, за дверью позади него лежал тот самый человек, которому он хотел бы помочь, но был совершенно бессилен. От своего отражения в оконной раме становилось тошно. Дженсен потер шею, сбрасывая остатки сна. Не спать. Нельзя. Солнце еще не встало. Было холодно, и отчаянно хотелось рвать волосы на голове, взвыть, до боли ногтями впиться в деревянные доски под ногами и причитать. Дженсен стоял ровно и смотрел в одну точку. Боль крошила сердце на части. Врач приехал в этот же день к вечеру, вытер взмокшее от долгой дороги лицо носовым платком и совсем не заметил Дженсена, топтавшегося у двери мистера Коллинза. Мистер Отис ждал его внутри, готовый выслушать диагноз. Дженсен ждал снаружи, не находя себе места. Ждал вечность, а может, и больше, слышал, как скрипели половицы под ботинками, слышал уставшее «я постараюсь помочь», лишенное надежды в каждой букве. Слышал, как старик благодарил хотя бы за то, что врач приехал, и, казалось, слышал, как тот бросал взгляды, до краев полные бессмысленной жалости, подсознательно прикасаясь к вердикту человека, лежащего в постели. Вердикту, начертанному на тонкой коже кисти руки, проверяя и удостоверяясь в собственной квалификации. Дженсен просидел всю ночь под дверью, согнув ноги в коленях, проваливался в беспокойную дремоту и дергался от каждого удара ночных стражей – бабочек-мотыльков – об оконную раму. Он превратился в ожидание, медленное, томительное. Наблюдал за собой – юношей с всклоченными волосами – словно со стороны, как он медленно растворялся в тусклом сером свете, падающим от прямо направленного луча. Мозолистая рука тронула его плечо, качнув немного в сторону, выдергивая из раздумий. Старик, сгорбившись, стоял рядом, вглядывался в его лицо. Дженсен закусил губу, по-детски, глуша вздох почти на самом выходе. Рука мистера Отиса так и осталась на его плече, на своих дряхлых ногах он стоял, ссутулившись и немного подрагивая. Прошло, наверное, от силы минут сорок. – Ты на ногах не держишься, – нарушил тишину старик, сказал так, словно не говорил много-много лет. Дженсен закрыл глаза. – Иди к себе. Дженсен упрямо покачал головой. – Я могу к нему зайти? – Он спит. Зайдешь вечером, после занятий. – С ним будет все в порядке? – Он просто хотел знать, просто хотел убедиться. Старик кивнул, и первые лучи рахитичного солнца породили вокруг его твидового пиджака танец из пыли и воспоминаний. Он был стар, как мир. Дженсен ему верил. – Такие люди, как он, никогда не сдаются. – Я останусь, – Дженсен не просил, он настаивал. – Ничего не случится, если я пропущу сегодня занятия, они совсем не важные. «Ничего не случится», – сказал он про себя и отвернулся к окну. В эту часть здания никто не заходил, да и сам Дженсен был здесь впервые. От долгого стояния он сначала переминался с ноги на ногу, а потом, устав мучить себя, стал мерить коридор шагами; солнце двигалось от подоконника к печально застывшим стенам, облизывало взволнованное лицо и голую шею, заливало глаза теплым маревом. Смотря сквозь ресницы, Дженсен тонул в его свете, вытаскивал холодные руки из карманов и подставлял их небесному светилу, не решаясь заглянуть за дверь позади себя. Его обещание казалось ему уже откровенной глупостью, и он намеревался нарушить его в ту же секунду, как мистер Отис скажет, что мистер Коллинз проснулся, намеревался войти и убедиться, что все совсем не так, как он представлял, намеревался облегченно вскинуть руки и поблагодарить всех на свете. Когда мистер Отис разрешил ему войти, совсем не спрашивая причин его ярого желания, Дженсен понял, что все это время старик лукавил. Его лицо было некрасиво, так мог выглядеть только человек тяжело больной. Темно-синие глубокие ямы под глазами образовали две бесконечные Марианские впадины – Дженсен готов был в них утопиться, лишь бы больше не видеть. Нарисованный тушью человек. Он тонул среди белоснежных перин, так горько сочетавшихся с оттенком его кожи. Его глаза были закрыты, но он совершенно точно не спал – грудная клетка вздымалась быстро и отрывисто, хрипела, выталкивая душащий воздух. Длинные пальцы, лежащие вдоль тела, судорожно сжимали простыню на каждом выдохе. Раз, два. Сердце Дженсена сжалось, он хотел отвернуться, но не мог. На указательном пальце красовался бинт с нелепым узлом в самом центре. Дверь позади старика закрылась, оставляя двоих наедине. Дженсен не знал, что делать. Застыл у самой двери. Ресницы мистера Коллинза дрогнули, и Дженсен понял, что все это время тот за ним наблюдал. Плотные шторы не пропускали в комнату свет, вмиг стало душно. Шея сзади намокла, воротник, как удавка, впился в кожу. Дженсен сел на стоящий у кровати стул. На нем, должно быть, всю ночь просидел мистер Отис, а может, врач, что с таким встревоженным лицом вышел вчера из дверей пансиона. Дженсен не знал, в тяжелом молчании строил догадки. – Вам не стоило приходить, – слова давались мистеру Коллинзу с трудом, голос хрипел, как отживший свое чайник на плите. Дженсен нахмурился, сложил руки на коленях, подрагивающими пальцами сжимая плотную ткань своих брюк. Он чувствовал, как горячий воздух стелился по полу и облизывал его лодыжки обжигающими кандалами. Он смотрел на книгу с кашалотом на обложке вместо пустых отпечатанных слов, лежащую рядом с чашкой, на дне которой чай оставлял свои предсказания, и ему казалось, что все это просто сон. – Я не хочу, чтобы вы видели меня таким. – Дженсен смотрел куда угодно, но только не на него. И вот сейчас стоило ему проснуться, он вновь оказался бы там, где и был бы, не закрутись эта история так стремительно. Открыл бы глаза, поднялся с жесткого деревянного стула, а рядом не было бы этой болезненной тишины, рушимой хрипом, не было бы запаха можжевельника, не было бы никаких чувств, только ноющая усталость, колющая нервы в голове миллионами тончайших игл. – Простите, что не сдержал обещание. – Ему не было жаль, он сделал бы так еще раз. И еще. До бесконечности. Мистер Коллинз не ответил. Забылся глубоким сном, предоставив Дженсена самому себе. Если спуститься ниже на один лестничный пролет, можно было услышать, как мисс Эмори ругала Джареда за невыполненное из-за рассеянности задание. Можно было услышать тихий шепот в конце коридора, запах свежих чернил, мятой бумаги и шелест светлых тонких волос, заправленных за ухо. Можно было услышать тихие разговоры, вдохи-выдохи и стук чашки, вновь и вновь соприкасающейся со столешницей. Можно услышать тихие просьбы, обращенные ни к кому конкретно и одновременно ко всем имеющим возможность понять. Можно было услышать вздохи из-за вновь порванных брюк и причитания из-за новых расцветающих на коленях фиолетовыми вселенными синяках. Если вернуться обратно, можно было увидеть сгорбленную печальную фигуру, застывшую у окна с сигаретой, хранящейся в кармане пиджака ровно двадцать лет. День в день. В свете солнца детское кольцо, лежавшее рядом с жестяной пепельницей, вспыхивало яркими теплыми искрами. Фигура, окутанная дымом, прятала глаза за густыми бровями и смотрела, как за окном медленно просыпается улица. Дженсен не двигался, как тряпичная кукла застыл на стуле, ловя каждый вздох мистера Коллинза. Когда тот вновь открыл глаза, Дженсен даже не старался скрыть, что все это время за ним наблюдал. Он поднялся и сел ближе, на край кровати, положив руку совсем близко к бедру мистера Коллинза, спрятанного промокшей насквозь простыней. На лбу его застыли крупные капли пота. – Как вы себя чувствуете? Тот только устало покачал головой, губы покрылись толстой коркой, потрескались в самых уголках. – Я открою окно, – сказал Дженсен. – Дышать станет легче. Он поднялся и отодвинул тяжелые шторы. Солнце раскаленным шаром ворвалось в помещение вместе с прохладным воздухом. – Я сейчас вернусь. – Взял со стола чашку с прилипшим к ее стенкам чаем и прикрыл за собой дверь. В какой момент все превратилось из «ужасно» в «катастрофично»? Горячий чай чуть ли не выплескивался из своих берегов, когда Дженсен поставил его на свое законное место на тумбочке. В комнате было прохладно, и он снова прикрыл окно, но шторы не занавесил. – Спасибо, – боль в глазах мистера Коллинза поприветствовала Дженсена с удвоенной силой, он поправил ему подушку и помог сесть. Горячая чашка в руках ходила ходуном. Дженсен боролся с желанием накрыть ладони мистера Коллинза. – Скажите мне, что с вами, – попросил он, как только тот снова лег, но мистер Коллинз отвернулся от него, пряча лицо в тени и не сказал ни слова. Несколько глотков из чашки дались ему с трудом. Тяжело дышал, по его шее стекал пот, волосы намокли и липли ко лбу. Дженсен потер уставшие глаза, снова сел на стул. Солнце грело спину, от его настойчивых лучей становилось тошно. – Ничего особенного, – сказал мистер Коллинз, – что стоило бы вашего внимания. Дженсен представил, как вскакивает с места, как резким и четким движением хватает чашку с тумбочки и со всей силы швыряет ее в стену. Представил, как осколки разлетаются во все стороны, забиваясь в самые дальние углы, под кровать, комод, царапая его руки и лицо. Представил, как злость обнимает его своими руками со спины, как удобно укладывает вздернутый острый подборок на плечо, обхватывая руки и не давая пошевелиться. Представил, как кричит, меряя огромными шагами комнату взад-вперед, как от отчаяния хватается за голову, как до отвратительного хруста бессилия ломает пальцы на руках. Дженсен представил и открыл глаза. – Вы издеваетесь надо мной, – прошептал он. – Вы не жалеете меня, – прошептал он. – Сжальтесь, – вырвалось у него и глухо ударилось о пол. Синие реки вен на руках мистера Коллинза отливали голубым даже больше обычного, словно переносили всю грусть мирового океана по своим тонким каналам. Голос врача все еще отражался от стен комнаты. Дженсен это знал. Мистер Коллинз это знал. Когда старик Отис зашел в комнату, Дженсен, не произнося ни звука, сбежал, захлопнул за собой дверь и прислонился к ее поверхности. Со вчерашнего дня он не положил в рот ни крошки хлеба и понял это только сейчас. За дверью были слышны приглушенные голоса, у него совсем не было сил прислушиваться. У себя в комнате он нашел оставленную миску с остывшим супом и кусок хлеба на мятой салфетке. Только съев половину, он понял, как проголодался. Он спешил вернуться как можно быстрей, но ноги совсем не слушались от усталости. Комната тонула в закате, кровавым цветом прикипала к полу. В дверь постучали, и лохматая голова Джареда показалась в дверном проеме раньше, чем тело. Он ничего не спрашивал, держа в своих огромных руках конспекты, собранные за эти два дня, сочувственно молчал, всеми фибрами своей необъятной души желая поправиться. Дженсен спросил его о том, что происходит на учебе. Джаред рассказал, как мисс Эмори не пришла на занятия, они прождали ее всю пару, топтались у двери, прислушиваясь к шуму в коридоре, слушая, как в соседних кабинетах таким же сонным старшекурсникам объясняли новую тему, и зевали через каждые пять минут. Дженсен знал, почему она не пришла. Дженсен не хотел думать, что она испытывала к мистеру Коллинзу то же чувство, что и он. Что так же ждала его внимания, что так же хотела быть центром его вселенной. Нет, эта мысль была болезненной, но Дженсен понимал, что мисс Эмори больно, но справлялась она по-другому. Прощалась злостью и слезами. Прощалась. В груди закручивалась тугая спираль, прошивая буквально насквозь. Джаред рассказывал, как с утра все радовались солнцу, прилипнув носами к окну, как девчонки, вытащив из своих сумок маленькие зеркальца, запускали по поверхностям стайки зайцев, позволяя им дрожать на потолках огненными шарами и заставляя всех вокруг улыбаться. Рассказал, как Мэтт хвастался перед девчонкой с каштановыми волосами по имени Мэнди шрамом на коленке, а она слишком серьезно кивала для человека, который верил во все то, что он говорил. Жизнь кипела, становилась ярче в лучах солнца, которое сжигало Дженсена изнутри. Он душой болел вместе с мистером Коллинзом. Его дождь уходил все дальше и дальше. – Расскажите мне, – просил Дженсен старика. – Не будьте так жестоки ко мне и расскажите, чем он болен. Тот отвернулся от него, под очками вытирая влажные глаза. – Врач не уверен. – Найдите другого, – просил Дженсен, повышая тон и прекрасно понимая, что не имел права так делать. Сердце как в эпилептическом припадке рвалось наружу. – Неважно, Дженсен, – прошептал старик. – Неважно. Он скоро поправится и встанет на ноги, вот увидишь. Мистер Отис взял в руки старые грабли и как одержимый стал чинить то, что не мог починить все это время, видимо, надеясь, что именно сегодня все получится. Когда этим вечером Дженсен по негласному обещанию сменил мистера Отиса, мистер Коллинз сидел, облокотившись на подушку. Лампа от ночника придавала его коже не такой болезненный оттенок. Он даже не посмотрел на Дженсена, когда тот занял стул рядом и устроил на коленях учебник по математике и тетрадь. Мистер Коллинз продолжил читать лежавшую на коленях книгу, тяжело дыша. Дженсену казалось, что мистеру Коллинзу становилось легче, прохлада остудила его измученное болезнью тело, давала передышку перед новым днем, и как же Дженсен верил в это. Дженсен видел, как самого сильного человека, которого он когда-либо знал, с тихим треском ломает и гнет, словно сухое дерево в шторм. Дженсен видел, как давалось ему чтение. Болезнь гасила его не днями, а минутами. Взгляд Дженсена, отрываясь от тетради в клетку, упирался в перевязанный палец. Маленькая царапина, оставшаяся от пореза бумагой, была перебинтована так, словно там не хватало приличного куска плоти. – Не отвлекайтесь, Дженсен, – его голос становился все ниже и ниже, на его имени сорвавшись на судорожный кашель. Дженсен вскочил с места и поднес к его рту чашку с водой. На бледном лице мистера Коллинза снова выступила испарина. Холодная рука коснулась руки Дженсена, то ли притягивая к себе, то ли наоборот отталкивая. – Тише, тише, дышите, – шептал он, сам того не понимая. Когда приступ кашля отпустил, Дженсен все равно не мог заставить себя сдвинуться с места. Он видел, как мистеру Коллинзу было больно, и от понимания этого ощущал, как его тело изнутри затапливало слезами, как уровень воды начинал подниматься и поглощал его, накрывая с головой. – Вам принести чего-нибудь поесть? – прошептал он. Мистер Коллинз только крепче сжал его руку своей, холодной и влажной. Книга так и осталась лежать у него на коленях, смятая на открытых до этого страницах. – Врач должен вот-вот приехать, – зачем-то сказал Дженсен. – Мистер Коллинз, чем я могу вам помочь? Он знал, что в его голосе сквозит отчаяние. Рука мистера Коллинза разжалась, вытянулась вдоль тела. – Отдохните, Дженсен, идите к себе и поспите. Вы устали. Свет ночника дрогнул, Дженсен коснулся руки мистера Коллинза. – Вы просите меня о невозможном, – сказал он. Ему казалось, что он знал мистера Коллинза многие годы, что видел его насквозь, как какого-нибудь мальчишку. Мучившийся от болезни, он и стал на него похож. – Вам надо поправляться. Спите, врач скоро придет. Дженсен потушил лампу, комната утонула в лунном свете. Дженсен не выпускал руки мистера Коллинза, а тот и не пытался ее вырвать. Кончиком большого пальца слабо водил по коже у основания кисти. Смотрел в окно, как и Дженсен, дышал прохладным воздухом. В таком освещении его синие глаза пугали Дженсена – показывали все, что было внутри. В глазах Дженсена появились два озера, предательски готовые покатиться по щекам и показать всю его слабость, всю боль, что больше не может томиться. Он шмыгнул упрямым носом, чувствуя, как мистер Коллинз посмотрел на него. Тот ничего не сказал. Потянул его за руку, с огромным трудом отодвигаясь к краю кровати. Его грудь стала вздыматься резче, он прикрыл глаза, а Дженсен неверяще уставился на освобожденное место. – Вы устали, ложитесь. Дженсен посмотрел на дверь и лег поверх одеяла мистера Коллинза, сбросив ботинки. Прижался носом к плечу мистера Коллинза, слезы беззвучно лились нескончаемым потоком. Он сжал его руку сильнее. Даже тяжело болея, мистер Коллинз о нем заботился. – Обещайте мне, – как в бреду шептал Дженсен, – Обещайте мне, что вы поправитесь, приложите к этому все силы. Прошу. Мистер Коллинз крепче сжал его руку, ничего не говоря. – Вы не можете не бороться. – Я не могу давать обещаний, в которых от меня ничего не зависит. – Спустя пять минут мистер Коллинз забылся глубоким сном, Дженсен до самого прихода врача пролежал без сна, а когда тот зашел вместе с мистером Отисом, аккуратно поднялся с кровати и, подобрав ботинки, босиком вышел в коридор. *** Дженсен посетил только первые два урока, его глаза слипались, а буквы врассыпную убегали в разные стороны. Солнечный зайчик танцевал на доске позади спины учительницы – Мэтт запускал его найденным осколком зеркала, – и Дженсен не мог от усталости отвести от него взгляда. А потом он сбежал в пустую хижину мистера Отиса, где по прогнившим доскам гуляли сквозняки, где каждый угол был пропитан тоской о море, где сейчас было так одиноко и тоскливо. Дженсен соврал бы, если бы сказал, что не прятался. Ожидая, пока боль уляжется и сердце перестанет так стучать, ожидая, пока мистер Отис вернется и скажет ему, что он может побыть у постели мистера Коллинза, Дженсен прятался от всего, что окружало его вокруг. Рассматривал небольшую стопку книг в самом углу кухни, под кривым деревянным столиком, сделанным своими руками, и жевал хлеб. В одной из книг он обнаружил обтянутую веревкой тонкую стопку фотографий. На первой моряки улыбалась, показывая фотографу все свои зубы, что уцелели после очередной схватки с китом. Дженсен без труда нашел в нижнем левом углу лицо мистера Отиса, полное юношеской беззаботности. На второй – маленьком квадратике – миловидная девочка серьезно смотрела в камеру. Две тонкие косички едва касались плеч. Дженсен не смог долго ее разглядывать, а, посмотрев на следующую фотографию, первое, что заметил – кривую детскую подпись, буквы скакали сильно, и Дженсен, не зная, что вывел ее ребенок, никогда не изучавший до этого грамоту, решил бы, что ее владелец специально ее изуродовал. – «Мое первое путешествие. Миша», – вслух сказал Дженсен, подошел к окну и поднес фотографию к свету. Мистер Отис, выпрямившись, серьезно смотрел в камеру, положив руку на плечо мальчишке. Тот, зачем-то перекинув через плечо тяжелый канат, от уха до уха улыбался в камеру и совсем не обращал внимания на своего серьезного опекуна. Миша. Имя мягко ложилось на язык. Дженсен произносил бы его вновь и вновь, но сейчас оно обжигало. Его звали Мишей. Этот мальчишка на фотографии был точно таким же, как и дети, за которыми Дженсен помогал следить миссис Кустоде. Он был на фотографии таким ребенком. Еще не знал, что его ждет. Дженсен разрывался от желания забрать фотографию и положить ее на место, когда дверь со скрипом отворилась и зашел мистер Отис. – Как давно это было, – сказал он, мельком взглянув на снимки в руках Дженсена. – И в то же время совсем недавно. Знаешь, что самое забавное? Дженсен непонимающе пожал плечами, вертя фотографию в руках. – Что? – С этого года мы не поймали ни одного кашалота – все они оплывали наше судно за тысячу километров, – покачал головой мистер Отис и ткнул старым пальцем в улыбающегося мальчика на фотографии, – а этот только смеялся. Остальные члены команды решили, что это все из-за него. Дженсен не мог оторваться от мальчишки. Неужели это был мистер Коллинз? Неужели это он улыбался? – Можешь забрать фотографию себе, – сказал старик. – Она, должно быть, очень дорога вам. Отказывать не хотелось, но и брать было неудобно. – Возьми. Дженсен спрятал ее во внутреннем кармане пиджака. С приходом мистера Отиса хижина оживала – в камине загудели влажные бревна. – Как он? – Врач только что ушел, – сказал мистер Отис, помешивая поленья кочергой. – Тебе лучше подняться к мистеру Коллинзу вечером, сейчас он дремлет, не спал всю ночь. Дженсен закусил губу. – Врач поставил диагноз? – Да, – старик посмотрел на него. – Зайди к нему вечером. Незнание было хуже всего, оно безжалостно мучило сознание, додумывая до абсурда даже самые простые вещи. *** Когда мистер Коллинз сказал, чем он болен, у Дженсена все оборвалось внутри и в то же время выстроилось в логическую цепочку. Он сказал это так просто, словно всю неделю пролежал с легкой простудой. Словно эти слова не могли ранить. Прижал перевязанную руку к груди и закрыл глаза. – У меня заражение крови, Дженсен. – Он выглядел особенно плохо. Дженсен видел, что всю ночь мистер Коллинз не спал. Весенний ветер раскачивал занавески, приглушая тишину, повисшую в комнате. Дженсен кивнул, бросил на пол сумку, которую даже успел оставить в комнате – так и притащил доверху полную учебниками и тетрадями, и сел на кровать. Несколькими минутами ранее мистер Отис поменял простыни. Накрахмаленные, они шуршали под руками. Старик был глубоко погружен в себя. Дженсен скинул ботинки и лег рядом, устроив голову на плече, говорить не хотелось. Мистер Коллинз облизнул губы – пот градом катился по его лицу. В лунном свете он был так бледен и так прекрасен. – Я добавил тебя в завещание, – шепот утонул в тишине. Мистер Коллинз обратился к нему на «ты». Дженсен напрягся и вскинул голову. – Не смейте ничего говорить об этом, – сказал он. – Нам придется это обсудить, у нас не так много времени. Дженсен закрыл глаза, ровно садясь на кровати и отворачиваясь. Холодная рука мистера Коллинза коснулась его спины. – Ты не любишь прощаться, но иногда это необходимо. Спина под рукой мистера Коллинза вздрогнула, Дженсен с трудом сдерживал рвущиеся на свободу рыдания. – Когда? – с трудом спросил он. – Врач не уверен, что я продержусь до утра. Мистер Коллинз был готов умереть. Он смирился и только ждал, когда наступит этот момент, Дженсен же отказывался это принять. Судорожно цеплялся за свои мысли, как за соломинку. Быстро, слишком быстро. – Послушай меня, – его рука царапала рубашку. – Когда это случится, ты закончишь учебный год и проведешь все лето дома с семьей… – Но вы... – перебил Дженсен. – … Выслушай меня. На следующий год ты вернешь и закончишь учебу. Присмотри, пожалуйста, за мистером Отисом, он слишком стар для всего этого. – По щекам Дженсена струились два водопада, он сквозь пелену посмотрел на мистера Коллинза через плечо, развернулся и сжал слабую руку. – Ты сильный человек, сам это знаешь, поэтому не… Ему стало плохо, он задышал еще сильнее. Дженсен потянулся за стаканом с водой, но мистер Коллинз отрицательно покачал головой. Голова Дженсена неожиданно гудела, перед глазами стало совсем темно. – Не останавливайся. Дженсен крепко сжал руку мистера Коллинза – призрачная надежда удержать его. Оставить с собой дольше, потому что он был эгоистом, он не мог отпустить. – Я так много не успел вам сказать, – шептал Дженсен, рассматривая бледное лицо мистера Коллинза, подрагивающие ресницы – то ли от его слов, то ли от боли, что пожирала его изнутри. Дженсен отказывался верить, что смерть забирала его так быстро, так просто не могло быть. Это все неправда! – Я люблю вас, слышите? Дженсен оплакивал мистера Коллинза, оплакивал свою любовь к нему, слова вырывались из его рта. Он даже не понимал, что так судорожно шептал, но мистер Коллинз все сильней сжимал его руку в ответ, хотя Дженсен знал – сил у него не осталось совсем. Успокаивал в последние минуты. – Тише, – сказал мистер Коллинз. – Ты должен знать. Его дыхание снова сбилось. Покрасневшие от слез щеки Дженсена пропитались солью. – Ты должен знать, что я тебя… У создателя было время продумать детали: острая линия скул – пальцы так и ложились, словно неловкие мазки рано утром, и самые их кончики коротило, как оголенные провода, – пухлые бледные губы с нечетко выраженным контуром приоткрылись, выпуская последний вздох, уставшее лицо разгладилось от появившихся за время болезни морщин. Синие глаза смотрели в одну точку, поверх макушки Дженсена, теряя свои насыщенные краски. Дженсен зарыдал, это случилось слишком быстро даже для него. Мистер Коллинз не успел сказать то, чего Дженсен ждал все это время. Холодные невидимые руки коснулись плеч со спины, придавливая тело к постели и закрыли глаза ледяным туманом, проникающим под веки и закрывающим мистера Коллинза. Ужас сковал легкие, Дженсен хотел протянуть руки, схватиться за тонкую рубашку мистера Коллинза, которого он оплакивал, которого не мог сейчас отпустить, но неподвижные синие точки у самых краев длинных светлых ресниц разрастались, превращаясь в океан, размытый умелыми руками мариниста, и, прежде чем выпасть из реальности, Дженсен услышал чудовищно долгий протяжный плач кита. Он страдал вместе с ним. Он оплакивал вместе с ним.