Тремор

За окном затих городок, Словно выключил музыку дня. Ничего не бойся сынок, Ночь сама боится огня. Никто не знал, что среди этого дома, где каждая квартира была заселена и густо расставлена мебелью, была одна, в которой свет не зажигался никогда, да и какие-либо вещи там полностью отсутствовали. Серые стены и пустота. А в этой пустоте сидел и мало-помалу хныкал я. Я так давно прибывал в этой комнате, что уже почти все запасы моего снежка истекли. И когда со мной случалась подобная неприятность, каждый раз я безумно злился. Ведь вскоре надо было выбираться на поверхность за новым кокаином. Да и деньги на моем счете все исчезали и исчезали... Я думал об этом и хныкал. Правда мне это уже стыдно, моему телу двадцать шесть лет завтра, но где-то внутри лет десять назад отчего-то застыло время. И еще это мне не вредило, я оставался здесь абсолютно один. Но по всей видимости легкое пустое одиночество было лишь иллюзией, которая мне навязывалась довольно часто в последнее время. Даже моя деградация не помешала придти к этому умозаключению. Я определенно ошибался. Нам с тобой улыбнулась луна, Кружит звездочек хоровод. Это добрая фея сна За собою тебя зовет. Трясущимися руками я извлек из внутреннего кармана грязной рубашки толстый пузырек размером со средний палец и отвинтил крышку, высыпая горсть снежка себе на ладонь. Длань ходила ходуном, но я все же смог как следует втянуть весь порошок в себя: сначала левой ноздрей, секунду погодя — правой. А потом по моей неосторожности бутылочка полетела на пол и вдребезги разбилась. Но я уже не заметил это. Снежок взбодрил меня, забрал себе всю злобу и накопившуюся внутри ярость от осознания того, что в комнате со мной все же кто-то был еще, однако я не мог понять, что это был за человек. Убивая время в этом темном месте, я накачивал себя наркотиком до крайностей побочных эффектов и на то, чтобы оглянуться назад, у меня уже не хватало ни сил, ни духа, ни желания. Снежок съедал все. Мчит тебя белоснежный конь В свой далекий прекрасный край. Положи на гриву ладонь И во всем ему доверяй. Тот, о ком я часто думал, как по зову, буквально вылетел у меня из-за спины и, кривляясь, затараторил что-то очень быстро и неясно. Мои уши не могли различить его слова, потому что каждое было прилеплено к последующему. Мужчина схватил меня за подбородок, затем, восхваляя кого-то совершенно грязно и неразборчиво, долго жестикулировал, не понимая, что мне совсем не интересно и что я даже не смотрю на него. Моя голова как отрубленная покорно лежала в его руке. Мистер слизал остатки грязно-белого порошка с моего лица и захохотал до слез чистым гомерическим смехом; я почувствовал только его мокрый язык, ни дыхания, ничего более, но как будто совсем не на моем теле. Снежок делал так, что моя плоть растворялась. А тот незнакомец уже переходил на крик, и, кажется, даже его кровь пузырилась в жилах от перевозбуждения. Он похож на психа. Этот мистер мне не нравится. Я не люблю психов... В том краю живут короли, Крошки-гномы хранят леса. И огромные корабли Поднимают свои паруса. Сей же час мне уже не интересно, кто он такой. Ведь я увидел, что этот человек существует, что он находится тут. Ему, право, здесь не место. Нет. Пусть убирается, но чуть-чуть позже. Я почти забыл про него, не отвлекаюсь от своих дум. Только засмотрелся в черную стену напротив, а она разверзлась, будто море перед Моисеем, и постепенно превратилась в черную дыру, а оттуда — девочка. Девчушка с глазами убийцы, с липким от меда ртом, таким, что губ не разомкнуть, и мычит, мычит, мычит... Переставляя свои тоненькие ножки, она приблизилась ко мне, и вот еще чуть-чуть, и встала бы вплотную. Но я не среагировал. Очи девочки расплавились, стекли вниз на пол, превращаясь в грязно-желтую дымящуюся лужу. Она засмеялась. И ее смех был похож на тяжелое громыхание. Мистер позади меня схохмил что-то едкое себе под нос. Ему тоже стало смешно. Однако не мне. Тут нет... Тут пусто... Я далеко. Маленькая, не глядя, наступила в лужу алой грязи, которая вылилась из ее вскрывшихся вен, и, шаркая ногами, развела месиво по полу. Теперь ее гнилые босые ноги в гематомах липли к паркету. Сквозь царившую вакханалию, сумасшествие, сквозь марш всего больного, нетрезвого и шум в ушах я услышал, что мистер протяжно взвыл: он выудил откуда-то надломленный кусок от лезвия и полоснул по запястьям — сначала по одному, потом по другому, — да с такой силой, что кровь брызнула моментально, заливая рядом с ним не мытый годами, пыльный пол. Вот и сам ты уже летишь, За спиной у тебя два крыла, И тебя согревает, малыш, Море солнечного тепла. Мне снесло голову. И... о да. Я не ошибся, мне всерьез снесло голову. Девчушка схватила ее за волосы и скрутила с плеч; на ее лице играла тупая улыбка, полукруглая, похожая на месяц, и она отшвырнула мою голову прямо в ту черную дыру. Я почувствовал лишь, как мои мозги и череп приятно плющит и пытается разорвать, но все эти ощущения смахивали максимум на щекотку. Мистер запрыгнул следом за моей головой в дыру, и она за ним постепенно стянулась, отрезая целиком нас двоих от серой комнаты. Через нее было видно, как девочка, воя, расплылась по полу, и в целости остались лишь ее тошнотворные ногти да волосы. Впрочем... все равно? Здесь было душно и пахло потом, как в старом шкафу, словно тот принадлежал совершенно неопрятному и, возможно, холостому мужчине, заглянув в который, любого чистоплюя стошнило бы на месте. Тот человек находился рядом со мной, и даже в такой черни я видел его очень отчетливо: он смотрел на то, что от меня осталось с горящими глазами, смотрел так, как будто любовался своей самой грандиозной находкой. Мистер обнял мою голову и закружился с ней припеваючи в этой духоте. Значит, он тоже видел меня отчетливо. Здесь, конечно, было очень темно, а ощущения, словно это вакуум, но ему почему-то жалила глаза чернота. Он морщился и недовольно фыркал. Однако мою голову не выпускал. И улыбался. Мистер вытянул руки со мной перед собой, зажав своими пальцами мои уши, и я увидел играющие искорки в его очах. Такие, которые бывают только у безумцев. Не люблю безумцев... Он всласть налюбовался мной еще раз и затем томно и долго поцеловал меня, ухмыляясь сквозь слияния уст диковинности того, что я мог ответить ему, хоть и весьма вялым своим языком. Ты отважен и смел, сынок, — Прочь тревоги и страхи прочь. Я с тобой, ты не одинок, И не так уж страшна эта ночь. Но мистер вдруг внезапно распался на мелкие-мелкие дурно пахнущие блевотиной, дерьмом и тухлятиной кусочки, которые забили все мои дырки: нос; набились в рот, не давая мне дышать совсем и лишь чувствовать запах мускуса и разложения; в уши, оглушая меня, выжигая трупными едкими парами, как серной кислотой, яблоки моих глаз... Спи, малыш, закрывай глаза. Ждет тебя необычный путь. А когда снежок отпустил меня, было все еще темно за окном. Я выглядел вымотанным и усталым. Мешки под моими глазами стали больше, на веках вздулись и набухли бордово-синие маленькие венки. Я, беспомощный, валялся на полу. Замерз и обмочился. Ждут загадки и чудеса... И из последних сил оглянулся назад. Но мистера и след простыл. А для этого надо уснуть.