Между сердцем и полночью

Время несется вскачь, словно и правда стремится к хоть какому-то финалу. Ждать осталось недолго, я чувствую, знаю. Ненавидящие и подозрительные взгляды мне в спину, растущее безумие Лорда, рвущийся к своей судьбе Поттер и его вечный эскорт. Кольцо сжимается. Меня, моей жизни и свободы осталось до смешного мало – хватит только на то, чтобы сделать все правильно. Я строил планы почти двадцать лет – куда менее хитроумные, чем Альбус, впрочем – и наконец добрался до края своего мира. По правде сказать, я разочарован. Заставить умереть глупого семнадцатилетнего мальчишку, сына Лили? Я рассчитывал отомстить Лорду как-нибудь иначе. * * * Наверное, что-то подобное чувствует и Интегра Хеллсинг. Она выцарапывает крупицы правды из невнятных «заявлений» Министерства, которые постоянно публикует «Пророк», читает, бледнея от ярости, репортажи с процессов над магглорожденными. Спрашивает меня о Хогвартсе, Лорде, Пожирателях, Поттере. Я рассказываю ей, что могу, но так и не знаю, верит ли она мне. Хотя, раз я все еще обновляю защиту особняка и Алукард не перегрыз мне горло, верит, наверное. А еще я чувствую, что Интегра Хеллсинг боится. Почти три года охраняю ее дом – и вот, наконец, она начала бояться. Потому что я не знаю, зачем еще она спрашивает – не о новостях, газетах, защите дома, покушениях – а просто: – Северус, а если… он, – она снова запинается, но теперь совсем по другой причине – знает, что имя заколдовано, – победит окончательно? Убьет этого мальчика? Лорд так или иначе убьет мальчика. Но этого я ей не скажу, конечно. – Тогда начнется война, мисс Хеллсинг. Уже в вашем мире, не только у нас. Приготовьтесь. «Хеллсингу» придется особенно трудно. Она хмурится, прикусывает губы. – Мы же можем вам помочь сейчас! Стоит мне приказать – Алукард найдет всех этих Упивающихся смертью вместе с Лордом и уничтожит! – У Алукарда не получится убить его. Более того, опасность, что Лорд сам убьет его, слишком велика: это сильнейший маг из ныне живущих и Avada – не самое главное его оружие. Тем более, как вы знаете, он связан пророчеством с Поттером – если кто-то и может убить его сейчас, то только мальчишка. Вы не можете так рисковать. Не забывайте: вы живете в другом мире и ма… людям нужна ваша защита! Я говорю ей это уже в десятый раз, наверное. Всегда одно и то же. Интегра упрямо предлагает «решить проблему» с того самого момента, как оставила идею казнить меня за убийство Дамблдора. А может, с тех пор, как поняла, что мы ничего не можем противопоставить Лорду, кроме семнадцатилетнего неуча Поттера. Наверное, стоило рассказать ей, что ее предку, рыцарю без страха и упрека, основателю «Хеллсинга» не хватило осинового кола, серебра и святой воды, чтобы убедить вампира в превосходстве человеческой расы. Что Алукард – результат безумного магического эксперимента – балансирует на лезвии между бытием и небытием, и Лорд, блестящий маг и алхимик, догадается о его природе куда быстрее меня и столкнет в пропасть. В худшем же случае – скует вампиру новую цепь, и тогда наша борьба станет совсем безнадежной. Но я молчу. Почему-то мне кажется, что тогда ей станет еще тяжелее и страшнее. Интегра снова будто бы соглашается – ненадолго, только до следующего удобного случая. Ждите, ждите, леди, что за гриффиндорское нетерпение? Не все решается в битве. – А что будет с вами? Вы ведь… – она не договаривает. Я усмехаюсь – конечно, тут трудно подобрать приличное слово. – Останусь предателем в глазах Магического мира? Вы правы. Что мне ей еще сказать? То же, что и Алукарду? Или что я не рассчитываю пережить победу над Лордом и поэтому не думаю, что будет дальше? Глупо гордиться своей смертью, тем более что она вряд ли будет красивой. А жалость… я ненавижу. И я не уверен, что Интегра Хеллсинг знает, что это такое. Впрочем, кое о чем я хотел поговорить с ней сам. В конце концов, благополучие этого дома довольно сильно связано с моей жизнью. – Темный лорд должен быть уничтожен. Это главное. Но ваше беспокойство понятно и вполне разумно, мисс Хеллсинг. Что бы ни произошло, я не должен оставлять вас без защиты. Если что-нибудь случится со мной… Вы поймете сразу, почувствуете всплеск магии – ничего особенного, похоже на замыкание, – если бы я еще помнил, когда последний раз видел замыкание: в моем доме электричество давно не работало. – Свет погаснет, все эти приборы… Думаю, что Алукард почувствует точно, – мне неуютно под ее тревожным испытующим взглядом. – Вечером я отдам вам письмо с расчетами, там же опишу, как работает магия в доме и как ее нейтрализовать, и адрес человека, которому можно доверять. В случае моей… смерти, – выговаривать это все-таки непросто, – отправьте ему эти бумаги. Он поставит новый барьер в доме, – мне же придется быть очень убедительным, чтобы Кингсли поверил, потому что больше просить некого. Наверное, мне стоило составить это письмо намного раньше, сразу после смерти Дамблдора. Но тогда у меня еще хватало сил на гордость. Мне не нравится выражение ее лица – растерянное и жалкое. Я сразу забываю, что она глава тайной организации и держит на привязи едва ли не самое страшное создание после Лорда. Зато вспоминаю, сколько ей лет. В конце концов, я знаю о ней очень мало. Может, она финансирует приют для домашних животных где-нибудь в Лондоне и боится темноты? Кое-что о сострадании ей, похоже, известно. Это особенно противно. – Мы на войне, мисс Хеллсинг, – усмехаюсь я, чувствуя, как разливается в груди какая-то новая горечь, – вам ли не знать, что это такое? Интегра кивает, но как-то механически. – Вам не о чем беспокоиться. К тому же возможности Алукарда как телохранителя достаточно велики, не так ли? Защиты хватит, если только к вам в гости не пожалует сам Лорд. Но пока жив Поттер, будьте уверены, не пожалует, – ну же, я готов выслушать еще один рассказ о силе и способностях верного слуги, я готов к плохо скрытому, какому-то детскому восторгу, только бы не видеть мутной, вязкой жалости в голубых глазах! – Алукард… Да. Что вы думаете о нем, Северус? – вдруг спрашивает Интегра. Неожиданно. – Мисс Хеллсинг, если мне не изменяет память, мы уже говорили об этом – и разговор не доставил вам удовольствия, – злорадно напоминаю я. Мне, впрочем, тоже не доставил – я напоминаю уже себе. – Я помню, – морщится Интегра. – И все-таки? Если оставить в стороне рацион моего слуги? Что, черт побери, она хочет от меня услышать? – Ну что ж, – я с трудом пытаюсь сдержать растущее раздражение. – Я вряд ли скажу вам что-нибудь, что станет для вас открытием. Ваш слуга силен, бесстрашен и коварен. Он убивает без колебаний и наслаждается битвой. Полагаю, он предан вам и умрет за вас, если сможет – но тут никогда нельзя быть уверенным, не так ли? А, думаю, он… красив, – я не могу удержаться от издевки. – Ваш вампир совершенен, мисс Хеллсинг! – Это все? Неужели мало? Или вы на самом деле хотите знать, как я его ненавижу? Боюсь? Восхищаюсь? Что я ищу способ убить это порождение алхимии и человеческой глупости, если Темный лорд проявит к нему слишком большой интерес еще при моей жизни? – Мисс Хеллсинг, зачем вы спрашиваете меня? Что бы я ни думал и как бы ни заблуждался, вам достаточно всего лишь спуститься в подвал, задать вопрос и отдать приказ. Надеюсь, за эти десять лет вы научились задавать правильные вопросы и формулировать приказы? Нежить любит лгать, вы должны знать это лучше меня. Но ведь вы сумеете заставить своего слугу вывернуть то, что у него вместо души, наизнанку?! – Я… я не могу так! – с ней что-то странное творится сегодня, точно. Заболела? Устала? Настолько боится? Разве она не хвасталась тогда, давно, что всегда может узнать правду? Я просто напомнил – и все. Почему же у нее такое лицо – жалкое, беспомощное – и кривятся губы так некрасиво, ей надо закурить, наверное… Мне очень хочется верить, что Интегра Хеллсинг не умеет плакать… Я не мастер утешать плачущих девушек. Я знаю только одно средство от истерики – ненависть. Пусть лучше ненавидит меня, чем плачет. В Хогвартсе обычно помогало. – Неужели вы все же усомнились в своем праве отдавать приказы? Очень глупо с вашей стороны, мисс Хеллсинг! Она не отвечает, не возмущается, не кричит, не грозит пистолетом. Только растерянно качает головой. Внезапная догадка почти ослепляет меня своей яркостью и четкостью. Я думал о них, конечно, и догадывался… Трудно не догадаться, глядя на эту бледную самоуверенную вечно довольную дрянь. Притворная почтительность, мягкое и легкое, как выдох: «Хозяйка». Прихоть и блажь охотницы за вампирами, слишком блестящая игрушка, чтобы оставить властную и гордую девицу равнодушной, я думал. Достойный противник и достойный трофей для юной леди, с которым вряд ли сравнится какой-нибудь благовоспитанный и скучный сын лорда, я думал. Всего лишь искушение посильнее дернуть поводок маленькой ручкой в белой перчатке. Но неужели она и в самом деле?.. Неужели у Интегры Хеллсинг могут найтись хоть какие-то человеческие чувства, кроме фамильной гордости, пусть и к нечеловеку? Тогда несчастная девушка совсем не умеет выбирать. Наш разговор – лишнее тому подтверждение. Я – худший советчик, утешитель и помощник, неужели за все это время она так и не поняла?! Наверное, именно поэтому я спрашиваю единственно невозможное – и для нее, и для себя, выталкивая через застывшее горло непослушные слова: – Вы его любите? Изумление в голубых глазах не могут спрятать даже бликующие стекла очков. Тонкие надменные губы складываются в беспомощное «о». Проклятье! – Я… Что? Он ведь мертв! – обиженно и растерянно. – Это же вампир! Вампир! Так Драко Малфой говорит о «недостойной» пассии: «Она же грязнокровка!» Лили тоже, наверное, что-то подобное думала тогда. Что я слизеринец? Упивающийся смертью? Просто парень из «плохой» семьи? Мне почти жаль Алукарда. Наверное, отвращение слишком явно отражается у меня на лице, раз Интегра пытается объяснить: – Он спит в гробу. Он пьет кровь. Ему в глаза смотреть невозможно! У него руки холодные, как лед! Он… он форму меняет, ты не видел, что это такое! Я пожимаю плечами: – Это так важно? – Важно! Я даже не знаю, где кончаются печати и начинается он сам! Он оружие! Его можно ценить, им можно хвастаться, им нужно убивать! Но я еще не совсем сошла с ума, чтобы влюбляться в пистолет или в свою саблю. Или в Алукарда! – она злится и снова становится сама собой. Все в порядке. Если не считать предмета нашего разговора. – Многие думают так, ты далеко не первый, Северус. Конечно, он же совершенен, кровосос проклятый! Разве можно тут устоять? А я гадаю, останется ли хоть что-нибудь от него, если снять очки, шляпу, плащ, все эти тряпки! Пистолет или сабля, значит? Прекрасный урок, немного запоздалый, правда, но лучше так. Вы сказали много, Интегра Хеллсинг, наверное, и сами не подозреваете, как много. Можно пройти тьму, рабство, пережить и выжечь в себе глупость и гордость, предавать, убивать и спасать из-за женщины и вины, перешагнуть грань между жизнью и смертью – и где-то там, за этой гранью, вместо прощения и последнего тепла получить еще одно клеймо – совершенного оружия – от избалованной наследницы. Мне повезло – я пока жив. И, пожалуй, еще кое-что – я больше не обязан быть любезным: – Зачем гадать? Лучше попробуйте, хотя бы один раз! От звонкой пощечины темнеет в глазах. Белые пальцы сгребают меня за мантию, тянут вперед. На смуглом перекошенном лице ни надменности, ни растерянности – одна только ярость. – Только посмей умереть, Северус, – шипит Интегра Хеллсинг, – только посмей. Я тебя из могилы подниму, клянусь! Она не дает мне ответить: впивается в губы злым, кусачим поцелуем – куда больнее, чем пощечина. Отталкивает. И почти выбегает из комнаты, громко стуча каблуками. Она с ума сошла?! Касаюсь пальцами губ, горящей щеки. Она сошла с ума. Но я подумаю, Интегра. Обещаю, что подумаю.