The Bleeding Sun

      – Это не быстрый процесс, – качает головой отец. – Бесстрашие будет восстанавливаться ещё очень долгое время.       Мы сидим в пустом кафе через дорогу от больницы, куда перевели Дерека днём ранее благодаря связям миссис Мартин. События последних дней сильно изменили настроения в Эрудиции, и Натали пришлось взять ситуацию под свой контроль, хотя её дочь не уступает матери в решении возникших проблем. Со дня на день они объявят Эрудитам о том, что побег Лидии из фракции был вынужденной мерой из-за тирании отца. Она должна будет доказать, что тест определил её в Эрудицию, и пройдёт допрос под сывороткой правды. Это слишком опасно, но у Натали талант к созданию сывороток, так что её новая разработка поможет им доказать, что Лидия была жертвой, а не участницей восстания и уж тем более не убийцей собственного отца. После этого она по достижении совершеннолетия сможет стать лидером Эрудиции, и я буду спокоен за будущее родной фракции.       – Да-а, – задумчиво протягиваю я невпопад, подтверждая рассуждения отца, а затем перехожу на шёпот: – Кстати, может, ты уже готов обсудить со мной то, что нам пришлось сделать с мистером Мартином?       Я настороженно оглядываюсь по сторонам, но рядом до сих пор никого нет и меня никто не слышал. Это не первая моя попытка вывести отца на диалог, но он совершенно не хочет говорить со мной об убийстве Джозефа, потому что…       – Обсуждать тут нечего, – в очередной раз отвечает он.       – Он не просто незнакомый преступник с улицы. Он был твоим лучшим другом. Нам нужно это обсудить.       Вздох отца, тяжёлый, вымученный, даёт понять, как сильно он устал от моих допросов. Я знаю, что докучаю этим ему, но мне необходимо понимать, что произошедшее не будет терзать его до конца дней.       – Я работаю шерифом очень много лет, сын, – он устало потирает переносицу и смотрит на меня исподлобья. – Для меня давно нет разницы – друг или незнакомец. Если человек идёт против общечеловеческой морали, ставя под угрозу сотни невинных жизней ради сомнительных целей, моя рука не дрогнет.       – И тебя не терзает чувство вины?       – Терзает, но только за то, что я на многое закрывал глаза и не остановил его раньше.       Я накрываю руку отца своей и мягко сжимаю её в знак поддержки. Мы все оступаемся, но мой отец сделал слишком много, чтобы терзать себя ещё и за эту ошибку, и я напоминаю ему о хорошем:       – Зато мы спасли больше людей, чем потеряли. И благодаря тебе теперь всё возвращается к… репр… регрессивному значению.       – К чему?       – Я и сам толком не понял. Это какая-то заумная теория друга семьи Хейлов. Всё возвращается к норме, пап.       Отец задумчиво смотрит в окно. Я собираюсь с мыслями минуту-другую и снова заговариваю с ним:       – Я хотел обсудить с тобой ещё одну не менее важную тему.       – Ты хотел рассказать о тебе и Дереке?       – Да, – пауза. – Нет, – пауза. – Стоп. Что?       Я нервно ёрзаю на стуле, смущённый верной догадкой отца. Когда он стал шерифом, процент раскрываемости преступлений вырос на треть, почти приблизившись к ста процентам. Мне не стоит удивляться, что он раскусил меня и Дерека, сделав наш разговор о моих отношениях в разы проще.       – И… что ты думаешь об этом? – вкрадчиво интересуюсь я.       – Он хороший человек.       – Что-нибудь ещё?       – Ты счастлив?       – Как никогда прежде. Но я думал, что ты…       В кафе заходит Итан, и всё наше внимание обращается к нему. Он осунувшийся и бледный. Смерть Дэнни принесла ему столько боли и страданий, но он старается справляться с ними, и мы все помогаем ему в этом. Он садится за наш столик и заказывает кофе.       – Как прошёл сеанс? – тихо спрашиваю я.       – Я сделал это.       Итан набил татуировку. Он не признался сразу, что будет набивать. Я помню, как Дерек рассказывал о соревновании Итана и его брата. У моего друга была лишь одна возможность сделать татуировку, чтобы оставить Эйдена победителем, и он решился. Это его двадцать третья татуировка, она же последняя.       – Зацени, – Итан оттягивает ворот футболки, демонстрируя букву «D» на груди, у самого сердца.       – Оу, – шепчу я. – Ты почтил его память.       – И оставил себе напоминание, за что борюсь.       Я озадаченно хмурю брови.       – Дивергенция не порок, – поясняет друг. – Мой брат был замечательным человеком. Ты прекрасный друг. Лидия гениальная девушка. Вы вершина эволюции, а не угроза.       Я опускаю взгляд и отрицательно мотаю головой. Если бы все в нашем мире считали так же, насколько проще было бы жить всем нам.       – Мистер Стилински, – Итан смотрит на моего отца, – вы продолжите работать в полицейском участке?       – Да, – отвечает отец, макая в соус любимую картошку. – Я живу своей работой и сделаю всё для того, чтобы восстановить свой участок.       – Рад слышать. Могу ли я попросить вас об одолжении?       – Конечно.       – Не могли бы вы рассмотреть мою кандидатуру для работы у вас?       – Не сейчас, Итан, – мягко отвечает отец. – Когда наступит более подходящее время, я приглашу тебя на собеседование.       Юноша с грустью кивает, принимая отсрочку.       – Но ты можешь помочь мне с восстановлением участка уже сейчас. Мне бы пригодилась твоя помощь.       – Думаете, у меня получится? – Итан не скрывает радости.       – Лучше, чем у моего мелкого вредителя.       Они смеются, а я закатываю глаза. Мне по душе идея, что Итан будет помогать моему отцу в то время, когда меня не будет рядом. Пока в нашем обществе остаются люди, знающие меня как дивергента, участвовавшего в эпицентре последнего крупного восстания, мне нужно скрыться, и единственный возможный вариант для меня – выйти за стену, ограждающую наш город от неизвестности.       – Признайтесь, мистер Стилински, когда вы догадались, что Стайлз дивергент?       – Примерно когда ему было четыре или пять, – пожимает плечами отец. – Профессия обязывает быть внимательным к мелочам. Но первой догадалась его мать. Это случилось тогда же, когда Натали догадалась о дивергенции Лидии.       Традиционный субботний ужин с семьёй Мартин подошёл к концу, когда Джозефа вызвали на очередной срочный совет. Дети сидели на диване и смотрели мультфильмы, Натали и Клаудия пили вино на кухне, а я вышел на улицу, чтобы завести собаку в дом. Проходя мимо открытого кухонного окна, я услышал диалог наших с Джозефом жён, свидетелем которого не должен был стать.       – Клаудия, дорогая, позволь проверить наших детей на дивергенцию, – Натали говорила очень тихо, но мой слух в те годы был особенно хорош. – Я создала сыворотку, чтобы проверить их и защитить.       – Нет смысла их проверять. Они оба уже проявляют явные признаки дивергенции.       И я знал, о чём она говорит. Стайлзу была присуща излишняя самоуверенность и непокорность. Он перечил мне и много спорил, что свойственно детям, и чужим людям это никогда не бросалось в глаза. Но когда ты отец, ты чувствуешь разницу. Уже в том возрасте он мечтал о том, что вырастет и станет полицейским. Что будет сражаться, будет воевать и бороться с несправедливостью. Теперь, будучи взрослым юношей, он так же спорит и сражается за свои идеи, но уже не горит желанием работать в участке.       – Я хочу спасти их, Клаудия. Мы должны обучить их до теста.       – Мы не можем. Нам нельзя рассказывать им о том, кто они. Это подвергнет их ещё большей опасности.       – Самая большая опасность для них – мой муж. Джозеф очень консервативен и очень умён, – Натали делает небольшую паузу. – Но я умнее. Как говорится, за каждым сильным мужчиной стоит сильная женщина, которая направляет его. Но я умнее и могу отклонить его от курса.       Я улыбнулся, услышав её слова. Она была той же, что и в день нашего знакомства много лет назад. Джозеф изменил Натали, но не подавил её своей уверенностью и напором, а напротив, сделал сильнее. И Клаудия ей ни в чём не уступала ни тогда, ни сейчас.       – Как же так вышло? – спросила она. – Вы с Джозефом чистокровные Эрудиты. Почему Лидия дивергентна?       – Честно говоря, подобные случаи – не редкость. Правда, это трудно доказать.       – Но возможно?       Собака начала бегать вокруг меня и лаять, пытаясь поиграть со мной, и мне пришлось увести её, чтобы не привлекать к себе внимания.       – Ты знал так давно? – я с изумлением смотрю на отца, складывая головоломку в единое целое. – Так вот почему мы с Лидией знали о процедуре теста заранее!       – Натали и я пытались вас защитить всеми доступными нам способами, но не посвящали вас в это целиком ради вашего блага.       – Только в итоге я провалил тест.       – Да, Лидия справилась лучше и не вызвала никаких подозрений, – согласно кивает отец. – Но мы подстраховали вас обоих.       Я вопросительно приподнимаю бровь.       – Ты не случайно попал к Мелиссе. Она моя давняя подруга. Она была предупреждена, что тест может пойти не так и что об этом никому нельзя рассказывать.       – Это многое объясняет, – произносит Итан. – Хороший ход, мистер Стилински. Дерек бы восхитился вами.       – Дерек? – не понимаю я.       – Он сильно уважает мистера Стилински. Он не говорил тебе об этом?       – Никогда, – я поворачиваю голову к отцу. – Как близко вы знакомы?       – Я удивлён, что ты не помнишь, – улыбается он. – Когда тебе было семь, Дерек попал в участок за мелкое хулиганство. Ты делал домашнее задание в моём кабинете, когда его привели ко мне.       Отец начинает рассказывать об этом дне, добавляя всё больше и больше подробностей, и среди давних воспоминаний, случайных и малозначительных, начинает вырисовываться полная картина.       Большую часть времени я видел того подростка со спины, да и в целом мне не было дела до задержанных. Он был далеко не первым и не последним малолеткой, которого отец ловил за нарушение закона. Он попал в участок впервые – я знал это, потому что шериф запоминал каждого малолетнего преступника, что оказывался перед ним. Первое же, что спросил отец, – его имя. Он долго не шёл на диалог, но вопросы отца, мотивированные желанием выяснить причину произошедшего и помочь, медленно меняли его настрой. Сначала он стал огрызаться, а не просто притворяться стеной, затем выборочно отвечал на нейтральные вопросы, а спустя полчаса слушал моего отца с неподдельным интересом и, помнится, раскаивался в содеянном так сильно, что не смог сдержать слёз. Отец каждому давал шанс, но не каждый им пользовался. Он получил свой и воспользовался им. Когда он уходил из кабинета отца, я взглянул на него всего один раз. Кажется, он был счастлив.       – Я отказался оформлять Дерека и отпустил его домой, – рассказывает отец. – И потом он не раз возвращался. Зажёгся идеей помогать людям.       – И как долго он делал это? – я пытаюсь вспомнить хоть раз, когда видел его на работе отца. Безуспешно.       – Года два или три. В это время начались восстания афракционеров, и он вызвался быть волонтёром, – отец делает глоток кофе, прежде чем продолжить. – Когда он попался за нарушение закона, его ко мне доставил мой начинающий помощник. В его группу я и распределил Дерека. Они тогда хорошо поладили. Правда, спустя пару лет этого мальчишку убили на очередной вылазке, и Дерек перестал приходить в участок.       – Какой мальчишка? – задаёт вопрос Итан.       – Джордан Пэрриш. Славный был малый.       Так вот почему его лицо на фотографии мне показалось тогда смутно знакомым. Он работал на отца, и, возможно, я пересекался с ним в участке. Мы с Итаном переглядываемся. Дэнни поведал мне иную историю знакомства Дерека и Джордана, и, судя по выражению лица Итана, он удивлён не меньше моего. Выходит, когда Джордан впервые увидел Дерека на боях, они уже были знакомы. Я с улыбкой думаю об этом – меня больше не задевают воспоминания о Джордане и Дереке. У меня было время переосмыслить тот факт, что Пэрриш был важной частью жизни Хейла, и я горжусь тем, что перерос юношескую ревность к погибшему возлюбленному Дерека.       Сквозь окно кафе я замечаю Мелиссу, которая машет нам с другой стороны улицы. Во время восстания она так воодушевилась помощью раненым, что приняла решение перейти на полную ставку в больницу, принимающую всех горожан вне зависимости от фракции. Она находится на границе Дружелюбия и Отречения, придерживающихся нейтралитета. И это значит, что сейчас мы все можем быть здесь, не боясь за наши жизни.       К больнице мы прибыли сегодня утром, как только узнали, что Дерек пришёл в себя. Он получает должное лечение и идёт на поправку. Мы ждали, когда он будет готов к посетителям, и, наконец, этот час настал. Мелисса провожает нас к его палате, и я первый захожу внутрь.       Я много раз представлял момент нашей с Дереком встречи, прокручивал в голове тот сладостный миг, когда я заключу его в свои объятия и больше не отпущу. В моих мечтах это всегда было похоже на сцену из мелодрамы со счастливым финалом. Но реальность не бывает похожей на фильмы. Никогда.       Дерек выглядит плохо – он бледен, его губы сухие, синеватого оттенка, а на лбу выступила испарина. Завидев меня, Хейл приподнимается на кровати в попытке сесть на кушетку, а затем тянется рукой к тумбочке, на которой стоит стакан с водой. Я делаю к Дереку неуверенный шаг, чтобы помочь, но он бросает на меня взгляд, заставляющий застыть на месте. Он хочет сделать это сам, и я не стану ему перечить. Хейл напряжён, и это чувствуется в каждом движении его тела, даже в том, как он делает глоток воды. Мы молчим до тех пор, пока Дерек, хрипя, не выкрикивает слабым голосом:       – Я так зол!       – Дерек, – я предпринимаю попытку успокоить мужчину, – тебе нельзя волноваться.       – Как я могу не волноваться, когда ты ворвался в самое пекло?       – Но я же выжил.       – А если бы нет? Что бы тогда со мной было?       Я осторожно приближаюсь к нему, как к дикому зверю, загнанному в угол. Мне ясен его граничащий с безумием страх потерять меня, тем самым повторив болезненный сценарий из его прошлого. Он крайне раздосадован, но не только он один:       – Я понимаю, о чём ты. В этом ужасном состоянии неопределённости я жил неделями, – я намекаю на его кому, об исходе которой не было толком ничего не известно долгое время. – Я каждый день гадал, выживешь ты или нет. Это приносило мне больше страданий, чем всё остальное, что я пережил без тебя!       Теперь я совсем близко к Дереку, и моя рука инстинктивно хватается за его руку. Он переплетает наши пальцы, и я наклоняюсь к нему, чтобы поцеловать. Я замираю в дюйме от его лица и провожу свободной рукой по его небритой щеке. Он закрывает глаза, и его ресницы подрагивают, будто он сдерживает подступающие слёзы. Но мне только кажется. Я почти невесомо касаюсь губ Дерека, придерживая пальцами его подбородок, и отстраняюсь. Смотрю на него, страшась его реакции, и вижу прямо перед собой его зелёные глаза, что следят за мной удивлённо и с ожиданием. Этого становится достаточно, чтобы возобновить нашу близость с новой силой. Дерек хватается рукой за мою шею и сам притягивает меня ближе, углубляя долгожданный поцелуй. Я стараюсь быть осторожным, но Хейл берёт всю инициативу на себя. Когда мы отстраняемся друг от друга, тяжело дыша, я сажусь на стул рядом с кроватью. Мы оба улыбаемся.       – Откуда ты успел всё узнать? – в конце концов спрашиваю я.       – До тебя ко мне приходила мама, – упоминая Талию, Дерек становится похож на маленького мальчишку. И я киваю ему, соглашаясь со своими собственными мыслями о том, что это в духе его матери – явиться к сыну первой и взвалить на него весь груз информации, которая может его вывести из себя в его уязвимом состоянии. – Она больше интересовалась мной, нежели рассказывала что-то существенное. Я узнал лишь то, что Бесстрашие в её руках и что вы убили Джозефа Мартина.       – Она рассказала тебе о Питере? – вкрадчиво интересуюсь я.       – Я знаю, что он ликвидирован, – Дерек выделяет последнее слово так, что я понимаю – подробностей он не знает.       – Я убил его.       – Скажи мне, что ты был не один, – взмаливается Дерек, обессилено падая на белоснежные подушки.       – Мне помог Тео Рейкен.       – Тео? Он с вами?       – Я расскажу тебе всё, если ты пообещаешь не нервничать.       – Не обещаю.       – Дерек! – восклицаю я. – Пообещай. Я хочу остаться живым после своего рассказа.       – Мне льстит тот факт, что ты боишься меня больше, чем, очевидно, кого бы то ни было, но нет.       И я рассказываю ему всё. Дерек слушает молча, почти не перебивая меня, но на его лице написано больше, чем он показывает мне. Я обрываю своё повествование на смерти Дэнни, заметив, как сильно эта новость отражается на Дереке. Он замирает, глядя в одну точку, и мы сидим в тишине порядка нескольких минут. Придя в себя, Хейл произносит:       – Мы можем продолжить наш разговор завтра?       – Конечно, – я не вижу смысла спорить. Дереку нехорошо, и это заметно. – За дверью Итан. Что мне сказать ему?       – Пусть зайдёт ко мне.       Я поджимаю губы и кротко киваю, запуская Итана в палату. Отец довозит меня на служебной машине до территорий Дружелюбия, где я живу последние дни, а сам возвращается в участок. Он так и не зашёл к Дереку, решив, что для первого дня Хейлу достаточно посетителей.       Возвращение в комнату, предоставленную мне Дружелюбными, становится для меня необходимостью. Я перевёз в неё все свои вещи и вещи Дерека тоже. Мне нужно начать собираться, потому что, как только он встанет на ноги, мы покинем город и уйдём за стену. Это было нашим обоюдным решением, которое мы не раз обсуждали ещё до его ранения. Думаю, он готов к этому, но завтра узнаю наверняка.       Мой неспешный процесс сборов прерывают друзья – Скотт, Эллисон, Айзек, Эрика и Бойд. Они были теми, кто последовал за мной в Дружелюбие. Их план на ближайшее будущее заключается в том, чтобы, переждав месяц-другой на нейтральных территориях, вернуться в Бесстрашие, где должен установиться порядок. Порядок, который станет результатом трудов Талии и Криса и который позволит им вернуться.       Когда друзья приходят в мой дом, я невольно бросаю взгляд на часы – настало время полевых работ. Мы получаем защиту и кров от Дружелюбных, но у всего есть своя цена. В нашем случае – помощь в полях. В этот день мы пашем землю, периодически устраивая себе перерывы из-за сильной жары – солнце сегодня особенно палящее. В один из перерывов мы отправляемся к окраине перелеска, где, сидя на земле и прижавшись к дереву спиной, расположился Айзек. Завидев нас, он ехидно улыбается, пожёвывая соломинку.       – Меня раздражает твоё довольное лицо, – закатывает глаза Бойд, доставая воду из термосумки, хранителем которой был назначен Лейхи.       – Мне и без работы на Дружелюбных хорошо живётся.       – Они приютили нас, – мягко произносит Скотт. – Было бы невежливо отказаться от их просьбы о помощи.       – Я не вижу в этом смертельной необходимости. Это ваш выбор, не мой. Вот и работайте на радость Дружелюбным. Моя спина не готова идти на такие жертвы ради плохо отапливаемых домов, жёстких кроватей и еды из ресторана «Рай вегетарианцев». А ещё эти постоянные непрошеные объятия, – Айзек передёргивает плечами, – кошмар.       Слова Лейхи сочатся сарказмом, но он говорит и действует так, как считает правильным, потому что он Искренний. Пускай и бывший.       – Вы вообще присматривались к Дружелюбным? Они всегда всем довольны!       – Не то что ты, – язвит в ответ Эллисон, и все, кроме Айзека, начинают смеяться.       Когда мы только прибыли в Дружелюбие, он был крайне недоволен нашей затеей скрыться здесь и сразу же обозначил свою позицию – на благо этой фракции он не будет ничего делать. И причина заключалась не просто в его нежелании, а в том, что у Искренних и Дружелюбных извечный конфликт интересов и взглядов на мир. Я всегда считал этот конфликт односторонним – Искренних задевала изрядно открытая позиция Дружелюбных, касающаяся лжи. Для Дружелюбных нет проблемы в том, чтобы солгать, если это поможет сохранить мир, в то время как Искренние не воспринимают ложь во всех её проявлениях. Девиз «ложь во благо», который свойственен Дружелюбным в большей степени, чем остальным фракциям, бьёт по самолюбию Искренних. Дружелюбные же к конфликту с Искренними относятся совсем иначе – они его игнорируют.       Скрытые от солнечных лучей под сенью деревьев, мы сидим на земле и общаемся. Эллисон передаёт каждому по небольшому куску хлеба, чтобы мы перекусили. Айзек отказывается, остальные же принимают пищу.       – Я не устану повторять, – нудит Лейхи, и тут же слышится вымученный вздох Эрики, – они добавляют в хлеб сыворотку мира. Как вы можете его есть, зная это?       – Это лишь твои догадки, ничем, к слову, не обоснованные, – отвечаю я.       – Зря ты мне не веришь. Они действительно делают это.       – Никогда не слышал об этом прежде, – хмурится Скотт.       – Конечно, – произносит Айзек так, словно это самая очевидная вещь на свете, – потому что они только тестируют её, а в ближайшее время примут закон об официальном применении.       – С чего ты взял? – удивляется Эллисон, и мы все тоже поворачиваемся к другу в ожидании ответа. – Откуда ты узнал о принятии закона?       – Спокойно, бредовые теории заговора – его фишка, разве нет? – скучающе произносит Эрика, кусая яблоко.       – Это не одна из них. Тео рассказал мне об этом сегодня.       Все вопросы отпадают сразу, как только Лейхи упоминает это имя. Нет смысла сомневаться в том, что знает он, потому что он никогда не добывает ложных сведений.       – С каких пор вы обмениваетесь чем-то, кроме колкостей?       Я удивлён не только тому факту, что Айзек узнал информацию от Рейкена, но также и тому, что я сам не виделся со шпионом с момента разрушения научного центра. Лейхи же, который вечно пропадает из виду и ведёт себя очень неприметно, мог успеть с ним встретиться и действительно это сделал. Если бы Айзек не был интровертом, способным ловко увиливать от разговоров с кем угодно и искусно игнорировать существование окружающих, то он мог бы приблизиться к тому недостижимому уровню шпионского мастерства Тео Рейкена, на который способен обычный человек.       – Я сегодня выезжал в город и случайно столкнулся с ним. Не успел вовремя вставить несколько едких колкостей в его адрес, и этот болтливый индюк поделился со мной информацией, – Айзек закидывает руки за голову и поднимает взгляд на небо. – Этот закон будет негласно принят в ближайшее время при поддержке лидеров Дружелюбия, Отречения и нашей малышки Лидии и её мамы.       Естественно, любой закон в нашем обществе принимается только с участием Отречённых, но участие лидера Эрудиции в согласовании не всегда обязательно. Лидия, только день назад официально восстановившая свою репутацию среди Эрудитов, уже должна через свою мать действовать от лица нашей фракции и принимать такие сложные решения. Почему? Ответ на этот вопрос приходит сам собой. Если она делает это, значит она связана с разработкой этой сыворотки, и я подозреваю, что создателем сыворотки мира стала её мать Натали, эксперт в этой области.       – Примут закон или нет, это будет также и решением семьи Мартин, – задумчиво говорит Эллисон, и я возвращаю своё внимание к разговору друзей.       – Конечно, – кивает Эрика. – Они добились того, что власть осталась в их руках, и должны нести за это ответственность.       – Интересно, какое решение примет Дерек, – сделав большой глоток воды, произносит Скотт, и я с вопросом в глазах поворачиваюсь к нему. – Я имею в виду, согласится он на пост лидера Бесстрашия или откажет Талии.       Я прожигаю друга взглядом, решительно ничего не понимая. МакКолл, в свою очередь, поворачивается к Лейхи. Тот поясняет:       – Тео рассказал мне об этом тоже.       – Когда она предложила ему?       – Сегодня утром. Вероятно, прямо в тот час, когда я столкнулся с ним.       – Уверен, что он подстроил вашу встречу, – задумчиво говорю я, кусая щёку с внутренней стороны.       Моё чутьё подсказывает мне, что Тео выследил моего друга и намеренно рассказал ему новости и о Лидии, и о Талии, просчитав наперёд, что я обязательно узнаю об этом. Жаль только, что новости о Дереке я услышал не от него лично.