The Bleeding Sun

      На следующий день я возвращаюсь в больницу. Уже подойдя к палате Дерека, я слышу обрывки фраз, доносящиеся из-за закрытой двери. Я подхожу ближе и прислушиваюсь. С ним Тео.       – Ты, мать твою, что?! – это Хейл.       – Странно, – отвечает Рейкен полным спокойствия голосом, – у тебя никогда не было проблем со слухом. Я говорю, что, кажется, влюбился в Стайлза. И будь ты сейчас мёртв, я бы не упустил своего шанса.       – Ты сошёл с ума? Как ты можешь говорить мне такие вещи?       Рейкен отвечает очень тихо. Я ничего не слышу, и мне приходится затаить дыхание.       – Тео, с меня хватит, – Дерек практически разъярён. – Ты шпион, наша дружба оказалась ложью, а ты только и ждёшь моей смерти, чтобы завоевать моего парня?       Дерек сказал «моего парня». Я невольно расплываюсь в довольной улыбке.       – Тебе ли не знать, что я прямолинеен по своей натуре и всегда был честен с тобой.       – Только ты упустил тот незначительный факт, что ты шпион, дружище.       – Моя работа не меняет отношения к тебе. Я считал тебя своим другом тогда, считаю и сейчас.       – Я даже не знаю, что из этого всего злит меня сильнее, Тео.       Голоса мужчин звучат совсем приглушённо, и я снова перестаю что-либо понимать. Всё, что мне пока остаётся, – переварить признание Рейкена. Тот факт, что у Тео есть ко мне чувства, не вызывает во мне никакого отголоска – я не разделяю его чувств, хоть и готов был стать ему другом. Но для меня кажется дикостью то, что он достаточно смелый, чтобы быть честным с Дереком в этом и признаться ему в своих чувствах ко мне. Смелость, граничащая с безумием.       – Но ты играл Стайлзом, пока я был в коме! – Дерек снова переходит на повышенный тон.       – Ты хорошо меня знаешь, – даже сквозь закрытую дверь я чувствую, как шпион улыбается, произнося это.       – Конечно, я же разбираюсь в людях. Только твой род деятельности – это единственная вещь, которую я упустил из виду. Не смей приближаться к Стайлзу, слышишь?       – Пока ты жив – ни на шаг.       Тео смеётся, а Дерек, судя по звуку, кидает в него чем-то тяжёлым и стеклянным. Я отхожу от двери и усаживаюсь на кресло рядом с палатой. Спустя некоторое время дверь открывается, и Рейкен выходит в коридор. Увидев меня, он лучезарно улыбается, и я неуверенно улыбаюсь ему в ответ. Он хочет сказать мне что-то, но я быстро поднимаюсь на ноги и проскальзываю мимо него в палату, закрывая за собой дверь.       Дерек сидит на кровати и наблюдает за мной. Сегодня он выглядит лучше. Он посвежел, явно набрался сил. Я думаю об этом, обходя осколки вазы и цветы, разбросанные по полу. Хейл кинул в Тео вазой. Я ухмыляюсь.       – Откуда цветы?       – Итан принёс с утра. Мы много говорили о Дэнни.       – Он хорошо справляется?       – Я так не думаю. Он умело скрывает свои чувства.       – Он подавлен. Это вполне нормально.       – Он разбит. Подавлен был я, когда находился в коме.       – Что ты имеешь в виду? – я сажусь на край кровати и беру Дерека за руку.       – Когда я был в коме, я, кажется, осознавал всё, что происходило вокруг меня. Мне казалось, что я в заточении. В плену своего собственного тела. Когда я только очнулся, я посчитал это всё дурным сном. Но чем больше вы рассказываете мне, тем чётче я понимаю, что всё было реальностью. Всё, чем ты делился со мной, Стайлз… Я помню всё.       Я прокручиваю в голове каждый день, который проводил с Дереком после его ранения. Я действительно делился с ним всем, что происходило со мной, всеми своими чувствами и переживаниями, своими планами и планами его матери. Иногда это была бессмысленная болтовня, а порой я говорил о том, что меня сильно тревожило.       – И знаешь, – продолжает Дерек, – были вещи, о которых бы я не хотел слышать.       – О чём ты?       – О вашей связи с Тео.       Я непонимающе смотрю на Дерека, опершись локтями на колени и скрепив руки в замок. Дерек проводит рукой по своим чёрным волосам, вымученно вздыхая. Он смотрит на осколки вазы на полу. Моего же взгляда он избегает. Желваки на его скулах едва различимо заиграли – он злится, но пытается не выдать себя.       – О какой связи ты говоришь? Мы просто работали вместе, иногда он проводил свободное время со мной и моими друзьями. Это всё.       – Это на самом деле всё или это всё, что ты можешь мне рассказать?       В ту же секунду я вспоминаю все попытки Тео сблизиться со мной, включая его попытку поцеловать меня. Если сукин сын рассказал Дереку об этом, то лучше ничего не утаивать. Хейл смотрит мне в глаза, и взгляд его, молящий о правде, подавляет во мне все рациональные помыслы. Я выпаливаю на одном дыхании:       – Однажды он пытался поцеловать меня, но между нами ничего не произошло.       – Ты не захотел этого?       Хейл спрашивает шёпотом, и его вопрос раздаётся по всей палате тихо, но звонко. Как пощёчина.       – А должен был?       Я растерян. Мой испытывающий взгляд задерживается на Дереке достаточно долго, чтобы он отвернулся и спрятал лицо в ладонях. В палате воцаряется тишина, нарушаемая лишь часами на стене, отсчитывающими проносящиеся в молчании секунды.       – Мы говорили с Тео только что, – Хейл наконец поворачивается ко мне. На его лице ясно отражается его внутренняя борьба. Он не хочет рассказывать об их диалоге. – О тебе.       – Что бы он ни сказал, меня это не интересует, – резко произношу я. – Для меня важно только то, что связано с тобой.       – Ладно. Ты знаешь, как я не люблю копаться в подобных вещах. Просто скажи, что ты чувствуешь к нему.       Выбор формулировки кажется мне слегка странным, но внимательные глаза Хейла, пристально наблюдающие за мной, всё объясняют. Он считывает мою реакцию.       – Тео не самый простой человек, но надёжный союзник. Я бы даже взял на себя смелость назвать его хорошим другом. Но возлюбленным – никогда.       – Пока я жив?       Хейл задаёт этот вопрос уже более мягко, будто шутя. Видимо, он увидел в моей реакции то, что его успокоило.       – Пока ты жив – точно.       На моём лице невольно появляется улыбка, когда я понимаю, что Хейл повторил слова Тео, которые тот произнёс минутами ранее. Он наверняка проверяет, слышал ли я их разговор.       – Кстати, – лицо Дерека неожиданно становится сосредоточеннее, – мы должны кое-что обсудить.       Я не давлю на него и жду, когда он сам заговорит. Хейл снова медлит, и прежде чем он озвучивает свою мысль, я уже знаю, что это будет:       – Талия предложила мне стать лидером Бесстрашия.       Я продолжаю молчать.       – Я сказал ей, что подумаю над её предложением.       Я всё ещё молчу. Озвученная Айзеком, эта мысль не казалась мне такой реальной, как сейчас, когда Дерек сам сообщает мне об этом.       – Майкл даже позаботился о моей репутации, преподнеся мой побег как давление со стороны Питера.       – Благородный жест, – без особого энтузиазма подмечаю я. – Может быть, это ещё один шаг к вашему примирению.       – Возможно.       – То есть, тебя ждут обратно с распростёртыми объятиями, – подытоживаю я. Дерек задумчиво кивает. – Мы мечтали о новой жизни за стеной. Мы хотели исследовать то, что за ней, – я замолкаю на секунду в попытке догнать мысль, что пронеслась в моей голове, словно молния. – Или этого хотел только я?       Дерек приближается ко мне и кладёт руку мне на щёку в успокаивающем жесте.       – Мы хотели этого вместе. Но обстоятельства меняются.       Я убираю его руку и опускаю взгляд в пол.       – Я не дал ответа, Стайлз. Не спеши паниковать. Мне важно знать твоё мнение. Мы же договорились принимать все сложные решения вместе.       – А к какому ответу ты склоняешься?       – Я никогда не хотел быть лидером, однако если теперь без Питера и рука об руку с матерью это означает, что у меня появился шанс что-то изменить, я бы хотел им воспользоваться. Но… только если ты будешь рядом со мной.       – Но это невозможно.       – Если моя мать смогла занять место лидера Бесстрашия, искусно преподнеся их с Питером историю как результат его порочности, разрушившей фракцию, и тем самым восстановив своё положение, то нам не составит труда оправдать и тебя, – Дерек сжимает мою руку осторожно, будто боясь меня спугнуть. – Это будет несложно: мало кто в Бесстрашии запомнил тебя в лицо и мало кто во время сражений соотнёс твоё имя с твоим статусом в движении повстанцев.       – Это что-то из разряда фантастики. Всё равно найдутся такие люди, кто знает меня и кто не станет молчать.       – Думаю, тогда они применят методы, уладившие ситуацию с Майклом.       – Не говори мне, что это то, о чём я думаю, – а думаю я о показательных убийствах с целью добиться молчания. И Дерек это понял. Он оставил мою догадку без ответа.       – А ещё я бы на твоём месте подстраховался и представлялся всем настоящим именем. Кстати…       – Ты хочешь узнать его? – горько усмехнувшись, перебиваю я.       – Я уже знаю его.       – Откуда?       – От твоего отца, – улыбается Хейл и, заметив мой растерянный взгляд, продолжает. – Я лишь хотел сказать, что если ты возьмёшь для Бесстрашия другое имя, то стоит подобрать и другую фамилию. И тут я хочу отметить, что твоё настоящее имя прекрасно сочетается с моей фамилией.       – Они совершенно не сочетаются, – я смеюсь, проговорив про себя своё возможное новое имя. – Собираешься выдавать меня за своего брата?       – Разве наши отношения похожи на братские?       Дерек смотрит на меня испытывающе, явно ожидав, что его наблюдение возымеет на меня совсем иное действие. До меня не сразу доходит смысл, который он вложил в свои слова.       – Мистер Хейл, это похоже на предложение руки и сердца, или я ошибаюсь? – с улыбкой спрашиваю я.       – Если вы готовы дать положительный ответ, мистер Стилински, то пусть так оно и будет, – Дерек отвечает в той же манере, заигрывая со мной. – Надеюсь, однажды я действительно назову тебя так.       – Признай, что Дерек Стилински звучит ничуть не хуже.       Хейл недовольно морщится, а я снова смеюсь. Затем он тянется ко мне для поцелуя, и я без раздумий подаюсь ему навстречу. Этот поцелуй становится нашим способом выразить чувства – я стараюсь показать, как сильно ценю те моменты, когда Дерек позволяет себе быть таким беззаботным, романтичным, свободным от тягот нашей жизни. Но при этом я прикладываю все силы, чтобы скрыть от Дерека, как каждая клетка моего тела отчаянно стремится к свободе, что ждёт меня за стеной. Узнать, что за ней находится, мне жизненно необходимо.       Справившись о самочувствии Хейла и поговорив с ним об остальных не столь значительных мелочах, я ухожу. Как только я покидаю стены больницы, в ту же секунду осознаю острую необходимость обсудить услышанное с Лидией. Я не виделся с ней с того самого момента, когда она и Натали начали работать над мирным, по-женски тонким и изящным захватом власти в Эрудиции.       Я добираюсь до новой штаб-квартиры Эрудитов, скрыв своё лицо за козырьком кепки и солнечными очками. Пройти мимо охраны не составляет никакого труда – достаточно предъявленного значка помощника шерифа, украденного из служебной машины вчера, когда отец подвозил меня, и брошенного с чувством превосходства: «Я по личному поручению шерифа». Уже в лифте как бы невзначай узнаю у случайной попутчицы, где сейчас находится Лидия Мартин, и добираюсь до её кабинета. Окна в нём во всю стену, и солнечные лучи преломляются в них, превращаясь в яркие радужные пятна на полу. Сняв очки, я жмурюсь и прикрываю глаза рукой от большого количества света. Когда мои глаза привыкают к естественному освещению, я различаю силуэт Лидии. Она стоит ко мне спиной в строгом синем платье и на высоких каблуках, присев на самый край стола и скрестив руки на груди. Я прочищаю горло, чтобы привлечь к себе внимание. Девушка поворачивается ко мне, и её поза становится более расслабленной.       – Рада тебя видеть, – она делает ко мне несколько шагов, но останавливается. Уверен, он хотела обнять меня, только статус теперь не позволяет ей подобной вольности. – Я всё ждала, когда ты придёшь.       – У меня появилось немного времени, и, конечно, я пришёл, – я говорю совсем тихо. – Меня никто не узнал. Я был предельно осторожен.       – Спасибо, – Лидия садится за стол в своё кресло и жестом предлагает мне сесть напротив неё. – Мама была бы рада увидеться с тобой, но она занята восстановлением научного центра и разрабатывает планы по модернизированию некоторых проектов отца.       – Модернизирует чудодейственные сыворотки?       – Как и всегда.       Дав себе лишь пару секунд, чтобы сформулировать вопрос, я задаю его шёпотом:       – Сыворотка мира – её рук дело?       – Да, это её разработка, – настораживается Лидия.       – Поэтому ты участвуешь в согласовании законопроекта о её внедрении в массы?       – Как ты… Впрочем, это не столь важно, – в это мгновение мне кажется, что сейчас моя подруга – точная копия своего отца. – Эта сыворотка лучше, чем та, которую использовали в Дружелюбии раньше. У сыворотки мира меньше побочных эффектов, и я лично ручаюсь за её состав и безопасность в применении.       Видеть в Лидии отражение Джозефа Мартина так странно и непривычно, что я инстинктивно настораживаюсь, но быстро прихожу в себя.       – Иногда я забываю, что мы несовершеннолетние, – продолжает девушка, – и ты, судя со всему, тоже забыл об этом. Я на пути к посту лидера, потому что сумела сыграть на чувствах членов нашего внутреннего совета. Официально пост заняла моя мама, и до совершеннолетия я обязана принимать решения только под чутким её руководством и от её лица.       – Что вы сделали ради поста лидера, Лидия?       – Правильнее сказать, что мы пережили, – Мартин элегантным движением руки оттягивает боковой шарик маятника Ньютона, стоящего на столе, и конструкция приходит в движение. – Сначала были допросы под сывороткой правды. Я не сильно переживала накануне, так как мы с мамой пришли к очевидному выводу – шанс того, что сыворотка правды подействует на меня, не так уж и велик.       – Почему вы так решили? – во мне просыпается внутренний Эрудит.       – Дивергенция даёт некоторые преимущества, согласись? – шепчет Лидия, постучав себя пальцем по виску.       – На чём вы основывались?       – На действии других сывороток и моделировании.       – Это было очень рискованное предположение. Вы обладали неполными данными, которые могли привести вас к провалу.       – Мы это учли и разработали план «Б». К счастью, он нам не понадобился. Моя сила воли позволила рассказать всем членам совета красивую сказку о несчастной дочери отца-тирана, сбежавшей от него, чтобы выжить, но так и не оставившей мечту сделать этот мир лучше. Та Лидия, которую они увидели, скорбит о смерти отца, несмотря на всю ту боль, что он причинил ей, и в память о нём мечтает вести родную фракцию к новым научным свершениям.       – А я считал, что из нас двоих чемпион по вранью я.       – Не в этот раз, – улыбается Лидия. – Тогда же я сумела доказать им, что не являюсь дивергентом. А потом мне пришлось доказывать свою компетентность. Это было самое неприятное – распинаться перед надменными дураками, чей IQ равен их температуре тела.       – По сравнению с твоим, – поправляю подругу я и снова запускаю маятник Ньютона. – Не все так же гениальны, как ты. А члены совета – не последние люди в Эрудиции.       – В любом случае, теперь я здесь, а мама на испытательном сроке. Если совет посчитает, что она не справляется, её заменит один из членов совета, а когда я стану совершеннолетней, то всё равно займу этот пост, хотят они того или нет. Я сделаю для этого всё.       – Поэтому вы принимаете такие негуманные решения, как с сывороткой мира? Выбираете из двух зол меньшее?       – Управление фракцией – это не всегда о простых решениях.       Я отрываю свой взгляд от маятника и смотрю на Лидию – как бы она ни изменилась за эти дни, они всё та же девушка, с которой я вырос и в которую когда-то был влюблён, а потому безоговорочно доверяю ей. И я делюсь с ней тем, из-за чего пришёл искать её поддержки:       – Талия предложила Дереку пост лидера Бесстрашия.       Мартин не выглядит удивлённой. Она опирается локтями на стол, скрепив пальцы в замок у самого подбородка. Её глаза внимательно следят за мной, и я начинаю чувствовать себя беспомощным под её взглядом.       – Он уже дал ей свой ответ?       – Нет. Мы собирались уйти за стену. Ему нужно время, чтобы принять решение.       – А чего желаешь ты сам?       – Уйти. Но если он захочет быть лидером, я останусь с ним.       – Нет, Стайлз, – качает головой Лидия, откидываясь на спину кресла, – ты обязан уйти в любом случае. Это твоё предназначение.       – Что ты имеешь в виду?       – Мы не можем гарантировать безопасность таким, как ты.       – Как мы, Лидс, – поправляю девушку я. – Во что ты ввязалась?       Кажется, в моём голосе проскальзывает отчаяние. Она тоже его слышит.       – Я не могу дать ответы на твои вопросы, но ты получишь их за стеной, – Лидия ловит на себе мой озадаченный взгляд, но игнорирует его. – Ты должен быть готов уйти в ближайшее время и тебе следует забрать с собой как можно больше дивергентов.       – Что ты задумала?       – Мне нужно получить контроль над всеми, кто против порядков, которые мы устанавливаем.       – Это именно то, что сказал бы твой отец.       И это чистая правда – в словах подруги я почти слышу голос её отца, вторящий ей.       Лидия обнимает себя руками. Она делает так каждый раз, когда чувство беспомощности в ней начинает возобладать над остальными эмоциями. И теперь она кажется совсем маленькой в своём кресле. Солнечный свет играет в её волосах, отливаясь всеми оттенками жёлтого. Она отворачивается от меня и смотрит в окно, поджав губы. Только сейчас я обращаю внимание, что помада Лидии ярко-красная – её любимый цвет. У лидеров Эрудиции и членов их семей не принято носить яркий макияж, потому что это приравнивалось к экспрессии, проявлению эмоций, что было запрещено. Но Лидия всегда была особенной и решила не изменять себе. Она начала пользоваться этой помадой очень давно, когда сочла себя достаточно взрослой для косметики. Моя подруга повзрослела раньше наших сверстниц интеллектуально и первой как по щелчку пальцев превратилась из ребёнка в прекрасную девушку. Лидия всегда получала много внимания от мужчин, но ей быстро наскучили комплименты, подарки и бесконечные приглашения на свидания. Потому что единственный мужчина, чьего внимания она жаждала больше всего на свете, но так и не получила – внимание её собственного отца. И теперь, осознавая неоспоримое сходство между ними, большее, чем ей бы хотелось замечать, она напугана.       – Прости, – я поднимаюсь со стула и подхожу к подруге. Сев на корточки у её кресла, я беру её руку своими ладонями и начинаю успокаивающе гладить. Она опускает на меня взгляд, и я вижу перед собой лишь зелёные глаза маленькой девочки, полные печали. – Прости меня. Я не должен был говорить этого.       – Нет, Стайлз, ты прав, – Лидия тяжело вздыхает, машинально поправляя вырез платья там, где набита татуировка, но её и так не видно. – В последнее время я ловлю себя на мысли, что я не создана для семьи. Что я буду плохой женой, плохой матерью. Как отец.       – Когда мистер Мартин… когда мы встретились с ним в научном центре, он рассказал, какое будущее видел для нас с тобой.       – Он хотел сделать тебя лидером после себя, – с грустью подтверждает Лидия. – Я знаю.       Слова подруги отдаются резкой болью в моей груди. Неужели мистер Мартин напрямую говорил своей родной дочери о том, что она недостойна быть лидером? И, возможно, не один раз?       – Он хотел, чтобы ты стала моей женой.       Лидия с интересом склоняет голову набок. Я не сдерживаю улыбки, глядя на неё, такую невинную и красивую в этот момент.       – Мы бы управляли фракцией рука об руку, потому что без тебя я бы не справился. Твой отец это знал, – моя маленькая ложь во благо, которую Лидии необходимо услышать. – Только при твоей поддержке он бы доверил мне свой пост.       Я не могу говорить за мистера Мартина, но если мои слова поднимут боевой дух Лидии, то я совру ещё тысячу раз ради этого.       – Спасибо, Стайлз.       На глаза девушки наворачиваются слёзы, но она мастерски сдерживается, и через несколько секунд от них не остаётся ни следа. Она наклоняется ко мне и целует в щёку.       – Но мы оба были бы ужасными родителями, – она смеётся.       – Мы ещё слишком юны, чтобы знать наверняка, – я продолжаю ласково гладить её руку, и это действительно успокаивает Лидию. – Но мы всегда были непревзойденной командой. В детстве мы побеждали во всех играх.       – А как много мы могли бы сделать для нашего общества, если бы всё сложилось так, как хотел отец?       – Теперь нет смысла гадать. Ты знаешь, как я отношусь к нашим порядкам. Да и путь мне уже заказан. Ты справишься без меня, – я возвращаюсь на своё место. – Что ты планируешь делать? Почему ты говоришь о контроле тех, кто не желает подчиниться?       – Я раньше времени узнала то, что должна была узнать ещё не скоро, – Лидия снова садится прямо, напоминая величественную статую. – И сейчас я выстраиваю ту стратегию действий, которую бы не поддержала и неделю назад.       – О чём ты говоришь?       – Нужно сохранить процедуру теста.       – Но даже если… Какой в ней смысл, если тестирование бывает ошибочным? – не понимаю я. – Как стало со Скоттом. Тест определил его в Отречение вместо Бесстрашия лишь из-за внешних факторов вроде строгого воспитания.       – В этом и есть прелесть теста, – улыбается Лидия. – Дети Скотта с высокой вероятностью будут дивергентны. Нам нужно это.       – Для чего тогда вообще нужны фракции? Чем будет меньше преград и социальных различий, тем больше будет дивергентов.       – Нашему обществу нельзя уходить от деления на фракции. Бесконтрольное появление дивергентов снизит число чистокровных членов фракций, а они нам нужны не меньше. Они являются залогом стабильности. На всё это есть весомые причины, которыми я не могу поделиться с тобой, Стайлз.       – Из-за того, почему тебе приходится принимать подобные решения, мне нужно уйти за стену?       – Верно. И чем раньше, тем лучше для нас всех.       Я чувствовал себя диким зверем, рвущимся из клетки, готовым сломать зубы о прутья, однако после признания Дерека в том, что он думает принять предложение Талии, мне пришлось спрятать это чувство глубоко внутри себя. И оно обостряется после ответа Лидии.       – Нам говорили, что за стеной последствия войны, лишь пустота и нечто ужасное, от чего нас защищает стена, – вспоминаю я то, что рассказывают детям родители и твердят учителя. – Но это не так, я прав?       Лидия молчит и загадочно улыбается. Я ухмыляюсь – её реакция воодушевляет меня.       – Я помогу тебе перебраться за стену. Необходимое снаряжение и информацию передам с мистером Стилински.       – Спасибо, Лидс. Когда я выясню, что за стеной, я вернусь, и мы придумаем…       – Нет. Это последний раз, когда мы видимся.       – Почему?       – Когда ты окажешься по ту сторону стены, ты не вернёшься.       Из моей груди вырывается неконтролируемый вздох. Не потому, что я не знаю, по какой причине не вернусь – не захочу ли, не смогу ли, умру ли. А из-за Хейла.       – То есть, если я сейчас уйду, не дожидаясь решения Дерека, то это будет конец для нас с ним? Чёрт.       – Только если он не последует за тобой позже и не сумеет найти тебя.       – Посмотрим.       Время поджимает, и мне приходится проститься с Лидией. Она выглядит уверенной, но я чувствую её грусть. Я обнимаю девушку первым, иначе мы упустили бы последнюю возможность сделать это. Потому что она вживается в роль холодного лидера Эрудиции, для кого эмоции – непозволительная роскошь. И я обещаю ей, что однажды вернусь, что бы ни ждало меня по ту сторону.       Покинув новую штаб-квартиру Эрудитов, я направляюсь в полицейский участок. Отец знает, что я собираюсь сделать, и он против моей затеи, но всё равно согласился помочь. Он всегда говорил – у детей своя судьба, в которую родители не имеют права вмешиваться, а могут лишь предостеречь или оказать поддержку. Я добираюсь до участка, но отца нет на месте. Он должен приехать вместе с Итаном с минуты на минуту. Захожу в его кабинет и усаживаюсь в его кресло.       На мгновение я представляю себя шерифом ровно так же, как делал это в детстве, когда отец выходил из кабинета. Представляю, как раздаю указания полицейским в моём подчинении, которые служат мне так же верно, как и отцу. Представляю, как ловлю первого в своей карьере преступника и передаю под честный и справедливый суд Искренних.       Нет, это не для меня. Что в детстве, что сейчас, я чувствую себя чужим. В этом участке и в этом городе. Мне нет места в мире, где существует деление на фракции, и никогда не будет.       Я открываю ящик отцовского стола, чтобы убрать в него значок помощника шерифа, который украл днём ранее. В ящике лежат две фотографии.       На первой запечатлены мои родители, совсем юные, только обручившиеся. Я видел эту фотографию у нас дома до смерти мамы, а потом отец спрятал её. Я думал, что он избавился от неё, чтобы не терзать себя мыслью, что когда-то он был так счастлив, как никогда уже не будет. Но он сохранил её и держал при себе все эти годы.       На второй фотографии мы с отцом едим картошку фри в участке. Тогда нас сфотографировала одна из отцовских сотрудниц, которая иногда делала со мной домашнее задание и даже, бывало, забирала из школы.       Мне сразу вспоминается тот день, когда отец впервые повёз меня на рабочем автомобиле пробовать картошку фри. Мы ели её прямо в машине, и я испачкал соусом пассажирское сидение. Отец не стал отчитывать меня за это. Он лишь посоветовал быть осторожным с такой вкусной едой и не разбрасываться ею где попало, потому что это лучшее, что было создано человечеством, и блюдо вкуснее картошки фри уже никто не сможет создать, в том числе самый гениальный Эрудит. Отец возил меня по городу на полицейской машине, пока я доедал картошку, и я даже уговорил его один раз включить проблесковый маячок. Это был первый вечер после смерти мамы, когда мы смеялись.       Мне кажется, что это смело со стороны отца – продолжать хранить фотографии под замком в своём ящике. Это выдаёт в нём истинного Бесстрашного, потому что, будучи фальшивым Эрудитом, он не должен жить воспоминаниями и ставить эмоции на первое место. Но я уверен, что именно это делает его лучшим шерифом.       И, может быть, есть всего одно место в этом городе, где я чувствую себя правильно, – рядом с отцом. Но мы оба понимаем, что мне предназначено нечто большее. А теперь, зная, что меня ждёт за стеной что-то, кроме безжизненной пустыни, я чувствую себя как осуждённый, только что освободившийся после многолетнего тюремного заключения. И ощутив эту эйфорию, я больше не собираюсь жить в страхе, что любое моё действие может раскрыть во мне дивергента. Существовать, стараясь вписаться в рамки выбранной фракции, когда ты представляешь собой нечто большее, – полнейшая глупость.       Дверь открывается, отвлекая меня от мыслей, и в кабинет входит Тео:       – Шериф Стилински, я…       Он останавливается как вкопанный.       – Слушаю, – я изображаю отца, приняв серьёзный вид. Едва сдерживаю смех.       – Не ожидал тебя здесь увидеть.       Рейкен закрывает за собой дверь и подходит к столу.       – Да, так странно, что сын шерифа оказался в кабинете шерифа.       – Ты понял, что я имею в виду. Что ты здесь делаешь?       – Да так, – я бросаю беглый взгляд на ящик стола, в который несколько минут назад убрал значок помощника шерифа. – Хочу поговорить с отцом. Видимо, ты тоже.       – Шериф дал мне небольшое поручение. Пришёл доложить о его исполнении.       – Какое поручение?       Тео отрицательно качает головой. Я делаю вывод, что поручение было тайным, и бывший – или нет? – шпион не может со мной поделиться добытой информацией. Однако он прекрасно знает о моём безграничном любопытстве и знает также, что теперь я приложу все свои усилия, чтобы выяснить, что происходит. Если бы Рейкен не хотел, чтобы я знал об этом, он бы не упомянул о поручении вовсе.       В коридоре раздаётся голос отца, и мы поворачиваемся к двери в ожидании. Он заходит в кабинет вместе с Итаном, держащим в руках стопку папок. Отец, окинув нас задумчивым взглядом, одобрительно кивает:       – Хорошо, что вы оба здесь. Теодор, докладывай.       – Информация подтвердилась, шериф Стилински.       – Тогда Стайлзу точно стоит это услышать, – говорит Итан, убирая папки в шкаф.       Я уступаю место отцу и располагаюсь позади него. Тео стоит прямо напротив меня по другую сторону стола и не отводит от меня внимательного взгляда:       – Договор между лидерами Бесстрашия и Эрудитами действительно был заключён без ведома Отречения. Ловля дивергентов в Бесстрашии была противозаконной.       – Вот дерьмо, – ошеломлённый Итан присаживается на тумбу у шкафа, беспомощно прижимая к груди одну из папок. – Чёрт возьми. Не могу поверить, что они провели нас.       Невольно вспоминаю экземпляр договора Питера, который мы нашли в его комнате. На нём была подпись лидера Отречения. Неужели она была поддельной? Хотя сам Питер наверняка знал об этом, если и вовсе не был инициатором этой махинации.       – В случившемся не только вина Эрудитов, – в своей обычной манере, бесстрастной и профессиональной, поясняет Рейкен. – Джозеф Мартин подкупил Питера, чтобы тот с особым пристрастием следил за исполнением указаний Эрудиции и контролировал весь процесс. Джозеф был тем, кто предоставил Питеру больше возможностей следить за остальными лидерами и собирать на них информацию.       – Чтобы шантажировать нас, – догадывается Итан. – Но в итоге Хейл облажался, когда мы покинули фракцию.       – Он не сумел на вас ничего найти? – интересуется отец.       – Сумел. Он нашёл слабые места у каждого, – голос моего друга наполняется печалью. – Мы с Дэнни… мы были друг у друга, и нам этого было достаточно. В конце концов, когда наша фракция связалась с Эрудицией, мы поняли, что не хотим больше быть частью того безумия, которого жаждал Питер. Потому нам пришлось уйти. Так же поступил Майкл.       – И вы не собирались бороться?       – Мы бы не смогли в одиночку выйти против коррумпированной части Бесстрашия. Дэнни был уверен, что у нас были шансы только с афракционерами.       – А Крис остался из-за семьи, – я озвучиваю вполне очевидное предположение. – А когда он помог Эллисон сбежать и спас меня, сам попал в заточение.       – И что немаловажно, – продолжает Тео, – изначально Эрудиция хотела взять дивергентов под контроль. И только благодаря Питеру зашла речь об убийствах.       Итан убирает последнюю папку в шкаф и со всей силы захлопывает его дверцу, восклицая:       – Чёртов ублюдок!       Он выглядит разгневанным. Не могу припомнить ни одного случая, когда он не был способен совладать со своими эмоциями. Конечно, кроме того дня, когда умер Дэнни. И, возможно, того дня, когда умер его брат Эйдан. Итан зол, и у его злости множество причин. Отец отвлекается от бывшего лидера Бесстрашия и благодарит Рейкена за помощь. Тео кивает и вместо прощания, прежде чем выйти из кабинета, окидывает меня задумчивым взглядом. Я же никак на это не реагирую.       Как только за шпионом закрывается дверь, мы с отцом принимаемся обсуждать мой побег из города. Он утверждает, что защита стены сейчас у полиции не в приоритете, поэтому это будет несложно организовать. Отец рад, что за стеной могут быть не только опустевшие земли, но ему сложно поверить, что нам придётся расстаться так скоро. Отцу я тоже обещаю, что вернусь к нему, только он, в отличие от Лидии, в своём неведении верит моим словам.       До самого вечера я помогаю отцу и Итану в участке, после чего они вызываются отвезти меня к Дружелюбным. По пути мы заезжаем в придорожную забегаловку, где ужинаем бургерами и картошкой фри с диетической колой. Таких кафе в городе осталось всего несколько штук, но во всех их них мы с отцом успели побывать. То кафе, в которое мы приехали сегодня, особенное – оно единственное в городе, где включают старую музыку. Отец ещё в детстве привил мне любовь к исполнителям XX века, к раннему расцвету музыкальной индустрии. Мы оба стали ценителями песен того времени, и только в этом кафе с его немногочисленными посетителями можно было услышать настоящую музыку.       Пока мы ужинаем, я обращаю внимание, что отец и Итан хорошо ладят. Последние дни – потери и совместная работа в участке – сплотили их. Мне отрадно знать, что с моим отцом остаётся человек, который сумеет о нём позаботиться.       – Шериф, – Итан обращается к отцу, – мы же договорились. Вы заказываете или среднюю фри с соусом, или большую без соуса. Положите соус на место, пожалуйста.       Отец бросает на меня шутливый недовольный взгляд, и я поднимаю руки, выражая свою непричастность к действиям Итана, а сам поворачиваюсь к другу и тихо говорю ему:       – А вместо бургера я заказал бы ему овощной салат.       – Учту.