Исцеление

      После обеда, прошедшего в обстановке общего веселья и шума, а так же наглых заигрываний пальцев Трафальгара с ее подколенной чашечкой под столом, все высыпали на палубу. Луффи пытался втянуть народ в какую-то игру, но с набитыми животами на подобные подвиги тянуло меньше всего. Фрэнки ушел в мастерскую. Усопп с Чоппером отправились за какими-то растениями на остров. Санджи курил, стараясь дымить на растянувшегося на палубе Зоро. Нами делала очередные схематичные зарисовки острова для карты. Робин допивала цветочный чай в компании притихшего Брука.       Ло уселся на палубу, уперевшись спиной в бортик и демонстративно потащив Амалию на себя. Она привалилась рядом, тесно прижимаясь к его плечу. Ло надвинул шапку на глаза, скрывая хитрющую улыбку. Татуированные пальцы легли на ее плечо. Повисло неловкое молчание. Нико прервала его, заметив совсем уж недоуменный взгляд Луффи: - Скелет-сан, Вам ведь так и не удалось вчера исполнить песню, которую Вы сочинили для Амалии? - А? Что? Да, Амалия-суан вчера так внезапно исчезла с нашей вечеринки, йо-хо-хо-хо! - скелет покосился в сторону девушки и Хирурга Смерти. Наверное, пытаясь уложить в своей голове, что Трафальгару перепало куда больше, чем созерцание ее нижнего белья. - Брук, я очень хочу это послушать! - вскинулась Амалия, ощущая острую необходимость как-то сгладить неудобную ситуацию: - Ты мог бы спеть ее сейчас? - Ну, конечно, Амалия-суан, Вы ведь покажете мне... - Брук запнулся, Ло приподнял козырек. Музыкант окончательно смутился, сокрушенно вздохнул и выдал: - Эх, можете просто рассказать мне о своих трусиках...       Амалия ощутила, как плечи Ло мелко затряслись - сероглазый гад еле сдерживался, чтобы не заржать. Наверное потому, что представил, как она будет описывать клочки разорванного кружевного белья, после их недавнего знакомства со сферой Трафальгара. Нет, она вовсе не была против, выглядело это очень эффектно, а уж как добавило остроты ощущениям, ммм... Так, собраться, собраться! И отомстить, слегка... - Да что уж мелочиться, я даже потрогать дам, мне не жалко!       Та-ак, а теперь многозначительная пауза. Раз - ожидаемое падение Санджи в обморок. Два - не менее ожидаемое падение челюсти Брука. Три - Зоро приоткрывает глаз и с любопытством смотрит на замершего Ло. Нами краснеет от смущения. Луффи озадаченно переводит взгляд с Брука на Амалию. Робин, конечно, улыбается и все понимает. Жаль, что нет Фрэнки, с ним момент приобрел бы некую эпичность... А Трафальгар даже не напрягся, просто ждет продолжения! Вот же непрошибаемый сукин сын! Амалия ухмыляется про себя, что ни в ком не ошиблась, и заговорщически подмигивает скелету: - Подарю комплектик на память.       И, когда многие уже вздохнули с облегчением, она решила их добить, чтоб не расслаблялись: - Выберешь сам, что понравится больше, - все, теперь точно все. Пусть думают что хотят, и на сколько у кого хватит пошлой фантази. - А мне, мне на память, можно тоже?... - обессиленный стон полубессознательного кока раздался со стороны его упавшей в обморок тушки. М-да, фетишист - это страшная сила!! А еще и заразная, как оказалось. Пришлось перевести разговор в менее озабоченное русло и попросить таки Поющего Брука спеть.       Серенадой сие произведение назвать язык не поворачивался, но как по-другому обозначить стилистическую принадлежность данного произведения, Амалия не знала. Ну, может, ода или баллада. В ней было много лирики, много печали и гореваний по несбыточной мечте, которая, наконец-то, после многих испытаний и переживаний героя, обрела реальность. И все бы ничего, особенно тягуче-медленная мелодия, если бы эта хвалебная песнь не была посвящена трусикам. Амалия не могла понять, какими ассоциативными путями связана в мозгу скелета-извращенца с этим предметом гардероба, и почему именно она, но пришлось делать проникновенное лицо и благодарить творческую личность за проявленную благосклонность. И вообще, почему бы нет? Не каждый день тебе пишут песни, пусть и не о тебе самой.       Палуба опустела, все разошлись по своим делам, а капитан прокрался за Санджи на кухню в надежде улучить минутку и стырить что-нибудь вкусно пахнущее, может, даже не совсем готовое к употреблению.       Ло мягко подтолкнул Амалию, опрокидывая ее спиной на свои бедра. Он навис над ней, заглядывая в глаза и лукаво улыбаясь: - Это была отличная идея, я за. - Ты о чем? - Не понимающе спросила Амалия, вполне понятно напрягаясь столь выраженному согласию с ней по какому-то неизвестному вопросу. - О белье. - Невозмутимо ответил Трафальгар. - Раздай всё. Так будет гораздо удобнее. - Его улыбка стала чуть шире, и девушка не увидела за ней скрытости или напряженности. Он не играл сейчас? Или это очередная маска, прикрывающая истинные мысли? Нет, она дала себе обещание не думать об этом. Не думать - просто наслаждаться, просто разрешить себе дышать им, жить им столько, сколько ей позволят. Вот и все. Отчаянно? Да. Жалко? Может быть. Унизительно? Возможно. Но это ее выбор, и она не станет об этом жалеть. - Всё? - Амалия многозначительно вздернула бровь. - Ты просто не знаешь, о чем говоришь. Ты не видел всего... - Да неужели? - О чем он? Он говорит вовсе не о белье, а о ее теле? Или о том, что в своей жизни видел уже все, и его мало чем можно удивить? Пронзительная боль острыми иглами внезапно впилась в сердце, так что Амалия еле сдержалась, чтобы не поморщиться. Ревность очень глупое и неуместное чувство. Девушка никогда не думала, что ей придется испытать его на себе. Ло внимательно вглядывался в ее глаза - заметил. С ним вообще было очень трудно, она чувствовала себя открытой книгой с распахнутыми эмоциями, препарированными чувствами и подробно зарисованными мыслями. - Хотелось бы взглянуть, если не возражаешь.       Не возражала минуту назад. А сейчас ей нужно немного времени, чтобы придти в себя. И еще была у нее одна мысль... - Знаешь, у меня есть одна идея. Дай мне пару часиков. - Ну не знаю, у меня были планы на весь вечер, и на эти пару часиков тоже, - Наигранно неуверенно протянул Ло. - Трафальгар, ты маньяк! - С поддельным ужасом в голосе возмутилась Амалия. - Это мы уже выяснили. Да, я маньяк, но сексуальный... - Самодовольно согласился бывший Шичибукай, расплываясь в улыбке и приникая к ее губам в поцелуе. - Ну, я пойду? - Сбивчиво дыша, неуверенно переспросила девушка, когда он оторвался от нее. - И не следи за мной, а то испортишь сюрприз!       Ло хмыкнул, разжал объятия, привалился спиной к бортику и, надвинув шапку на глаза, демонстративно прижал к себе Кикоку. Амалия отвлеченно подумала, что Трафальгар похож на анаконду: сильный, спокойный, смертельно опасный, завораживающий, любящий оплетать вот так руками что-то или кого-то и холодный. Хотя, с последним она бы теперь поспорила. Выкинув совершенно бесполезные в данной ситуации мысли, Амалия решительно поднялась и отправилась в каюту прихватить кое-какие вещи.       Она довольно легко ускользнула с корабля, успев принять ванну и забежать к Санджи, попросив его об услуге. Было нелегко убедить его в том, что ей не нужно сопровождение и помощь. Однако пришлось согласиться на проверку острова волей. Хаки ничего подозрительного не обнаруживала, замок был девственно пуст, если не считать злобной парочки, по-прежнему запертой в комнате с кайросеки беспомощной кучей кусочков. Амалия поблагодарила кока и двинулась претворять в жизнь свой план.       Девушка довольно быстро достигла замка, размышляя по дороге о своей жизни и о том, что произошло с ней в последнее время. Она изменилась, причем, изменилась очень сильно. И чувствовала она себя теперь совершенно иначе. Она, наконец-то, была свободной.       Почему-то раньше она была уверена, что быть абсолютно свободной надо самой для себя. Тогда это значило не иметь привязанностей к кому-то или чему-то, ни к кому не испытывать никаких чувств, ни от кого не зависеть. С последним у нее было особенно проблематично из-за ее "особенности". Сложно быть самостоятельной и независимой, когда постоянно вынуждена беспомощно валяться в постели. Но именно это заставляло ее желать свободы еще больше, свободы и от этой ее особенности тоже. Однако ее взгляды менялись по мере выяснения истинной природы своего слабого здоровья.       Со временем она поняла, что та степень независимости, к которой она стремилась, называется одиночеством. Но, даже если это состояние становится комфортным для человека, он остается зависимым от самой свободы, зацикленным на попытках сохранить неприкасаемость своего личного пространства - а это уже не свобода. Это уже отсутствие возможности выбирать и поступать, как хочется...       С детства ее тело терзали всевозможные болезни. Она помнила только бесконечные лекарства, уколы, градусники и докторов. Бесконечные вереницы докторов с этими непонимающими, сочувствующими взглядами...       Амалию кутали в невообразимые кучи белья, как только температура воздуха опускалась ниже пятнадцати градусов. Эти огромные, на пол лица, шарфы она ненавидела так же сильно, как шапки. С шарфами она не расставалась даже дома. Так и сидела напротив окна в своей комнате, замотанная в теплое колючее полотно - к самому окну ее близко никогда не подпусклали - боялись очередной простуды. Как будто от этого что-то зависело! Она уныло наблюдала через двойное стекло за тем, как ее сверстники с разбега раскатывают ледяные дорожки, как швыряют друг в друга снежками, как облизывают длинные сверкающие сосульки... Осенью ребята прыгали по лужам, весной пускали бумажные кораблики в ручейки талой воды... Это все для нее было непозволительной роскошью, табу.       Ей разрешалось гулять только летом, если, конечно, она что-то не ломала себе поздней весной. А в один особенно неудачный июнь Амалия случайно "сняла" тяжелейший приступ аллергии с соседского паренька, когда тот отключился от укуса пчелы. Их никто не видел: они играли в пираты-дозорные, прячась за толстым стволом дерева. Когда Нэд внезапно захрипел и повалился на Амалию, хватаясь за горло, девочка растерялась и пыталась отцепить его руки от шеи...       Тогда было решено не выпускать ее из дома и летом. Она выходила на улицу, между своими странными болезнями, только дойти до школы под ручку с мамой и обратно. Она понимала, что так надо, что это все для ее же блага, что ее любят и о ней заботятся. Она была благодарна за терпение и поддержку родителей, но все же временами она ненавидела себя, свое тело, свой дом. Она ненавидела все, что ее ограничивало и не давало делать то, чего ей так хотелось: бегать босиком по лужам, прыгать с разбегу в море с обрыва, драться с мальчишками из класса, гулять по крышам под луной, тайком сбегая из дома, вдыхать морской бриз полной грудью, носить тоненькие платья, забыть все лекарства на свете... Ей хотелось красиво петь, но ее связки были серьезно повреждены постоянными простудами и от того ее голос при попытке повысить тональность становился похож на визг наждачной бумаги. Особенно обидно было то, что слух у нее был отличный. Из всей массы песен, что она знала, она могла воспроизводить только тягучие и низкие колыбельные, и то далеко не все. Ей хотелось танцевать, но и этого ее здоровье не позволяло, пережив однажды тяжелейшее осложнение ангины. Ей хотелось путешествовать по миру, но это было в принципе невозможно. Ей хотелось влюбляться и страдать от "разбитого сердца"... Она хотела испытать все, что может предложить мир, но ей он предложил только чужую боль. Так что Амалия начала мечтать о свободе именно тогда, еще в "милой сердцу" домашней клетке.       Плавание в лабораторию к исследователям действительно было настоящим приключением в ее скудной жизни. Все было иным, все было в новинку. Перед ней открывался совсем другой мир, бескрайний, как море... Правда, то путешествие тоже закончилось клеткой, куда хуже маминой опеки и заботы. Начались жуткие и болезненные эксперименты. Там, в лаборатории, ей, наконец, стал понятен принцип ее "работы", и в первый момент она возненавидела людей, из-за которых столько страдала. Она не могла понять, почему она должна расплачиваться за чужие слабости!? Почему она?       Но, чем больше ей приходилось испытывать боли, тем слабее становилась ее ненависть. Отчего-то она начала вспоминать близких людей. Сначала бабушку, умершую от перелома шейки бедра, что для пожилых людей равносильно смертельному приговору... В тот месяц Амалия болела воспалением легких, "забранным" на уроке труда у одноклассника: они вместе лепили настоящий замок с драконом и всем причитающимся, только Рэн был подозрительно бледен, а его руки обжигающе горячи. Если бы тогда она знала, что может помочь, если бы только она могла хотя бы раз навестить бабушку... Ее смерть была страшным ударом. Но все же не таким, как смерть отца. Он был торговцем, пусть и не из зажиточных, но на жизнь им вполне хватало. Именно отец научил Амалию ко всему относиться с юмором. Он был легким в общении, веселым и добрым. Он мог рассмешить ее даже когда ей было невыносимо плохо. Он был душой их маленькой семьи, теплом их очага... Чего от него хотела та шайка бандитов так никто и не узнал... Он скончался от полученных ран, сутки не приходя в сознание. Если бы Амалия взяла хотя бы часть тех травм на себя, он смог бы выкарабкаться, и ей никогда бы не пришлось видеть то отчаянье в глазах матери...       Амалия вспоминала своих друзей и одноклассников, их родителей, своих учителей... Она не хотела причинить им боль, она бы не смогла заставить их пройти то же, что и она. Глядя на свое прошлое из новой, жестокой и мучительной жизни, она понимала, что утратила, она понимала, чем были для нее на самом деле ее родные и близкие, да что там, даже малознакомые люди, задиристые соседские мальчишки и те печальные врачи. Все они были ее жизнью. Жизнью, которая в стенах комнаты без окон превратилась в болезненное и невыносимо одинокое существование. Амалия смогла убедить себя, что никто, никто на свете не должен переживать подобное. Это только ее проклятье, так уж сложилось, и никто в этом не виноват... Некого в этом винить, они ведь тоже не знали... А если бы знали, то вряд ли воспользовались ее слабостью. По крайней мере, не все, не всегда. Не бабушка, не отец, не мама, не Рэн... Так она думала тогда.       А потом ей подарили способность восстанавливаться. Ей стало немного легче. И стократ тяжелее.       Амалия довольно быстро привела "их" комнату в порядок, сейчас она чувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Оставив окна открытыми для проветривания, она ополоснулась подогретой водой и надела то самое новое платье, которое было слишком откровенным для вечеринки с друзьями, но идеально подходило для романтического вечера с собственным сексуальным маньяком. Белье, которое она обещала продемонстрировать Трафальгару, искусно пряталось под черными лоскутками ткани, причудливо оплетающими тело девушки. Декольте у платья было до пупка, мягкой дразнящей складкой, а-ля хомут, свисающее с шеи. Плечи и спина были открыты: сзади платье вообще начиналось от линии чуть выше копчика, плотно обтягивая бедра и заканчиваясь широкой книзу юбкой, создающей образ утонченности, даже с учетом откровенного лифа платья. Амалия удовлетворенно осмотрела себя в зеркало, оставив часть волос забранными высоко на макушке, а оставшуюся часть собрав в одну толстую прядь, перебросив ее скрученной на грудь. Весьма эффектно. Девушка подошла к распахнутому окну и посмотрела на горизонт, где солнце медленно начинало клониться к закату. У нее было еще около сорока минут.       Эксперименты, страшный человек, жуткий подвал и нескончаемая боль. Единственным, что удерживало ее от помешательства, была ее мечта. Мечта освободиться. Она чувствовала себя абсолютно беспомощной и никчемной. И это чувство она ненавидела больше, чем все, что происходило с ней там. И ей пришлось, стиснув зубы, надрывая тело, пересиливая разрушающую сознание боль, взрастить в себе силу сопротивляться. Да, бороться ее заставил страх, всепроникающий, подчиняющий волю и разум, но и свобода, маячившая далекой недостижимой звездой, сыграла не последнюю роль. Амалия научилась загонять чувствительную себя в прочную клетку самообладания, оставляя на поверхности холодность и безразличие. Так она сраслась с бездушной маской, только ради того, чтобы выжить, преодолеть, освободиться. Такой ее забрал Кайдо, такой она ему нравилась, такой она перестала быть по иронии судьбы именно рядом с ним и из-за него.       Как-то так сложилось, что когда ей становилось в чем-то легче, когда она думала, что вот теперь все почти хорошо и мечта, наконец, может сбыться, становилось совсем плохо, беспросветно ужасно. Так же было с существом, называющим себя Кайдо. Амалия относилась к нему, как к спасителю, слепо верила в его "особое отношение" к ней и терпела. Да, он был способен оторвать голову любому, посмевшему кинуть в ее сторону косой взгляд, не то что причинить вред. С ним было спокойнее и надежнее, он был ее героем, уничтожившим на ее глазах самый большой кошмар - страшного человека. Ему она позволяла все, вполне естественно считая происходящее нормой. Во-первых, в той среде, где ей пришлось жить, ко всему относились куда проще, не воспевая нежно-розовые чувства и не чураясь насилия. Во-вторых, по сравнению с лабораторией и творимым там беспределом, все, что делал Кайдо и его команда, казалось не таким ужасно страшным. Ей это вообще казалось нормой, чем-то обычным, обыденным. По крайней мере, в отношении ее самой. Да, он пользовался ей без зазрения совести, как и другими "спасенными" из лаборатории вместе с ней. И это порождало внутреннее несогласие в ней, раз за разом доказывая, что ее броня безразличия далеко не абсолютна, а "спаситель" не такой герой, каким представлялся ей. Клетка из внешней превратилась во внутреннюю, но подавленное Я металось, пытаясь выбраться на свободу, терзаясь сомнениями относительно происходящего вокруг. Амалия не могла тогда понять, что ограничила себя только в отношении себя самой, своих страданий и боли. Зато сейчас она понимала, что эмоции невозможно отключить, каким бы сильным человеком ты ни был. Просто тогда ей было этого не понять, не с тем, разбитым всем пережитым сознанием, не с теми глубинными страхами и отчаяньем растерянной девочки... Да, ее восприятие было искаженным постоянной болью и страданиями, не стоило доверять тогдашним ее суждениям о себе.       Девушка поежилась от резкого порыва ветра, скользнувшего в проем окна. Внезапно что-то довольно крупное шевельнулось за ее спиной. Амалия резко обернулась и остолбенела от неожиданности.       Ло удовлетворенно хмыкнул, мысленно провожая ее до замка. Примерно о таком сюрпризе он и подумал, когда Амалия о нем заикнулась. Догадаться было несложно, учитывая, что на Санни найти уединенное местечко для близкого ознакомления с тем самым нижним бельем, которое Трафальгар еще не видел, было почти невозможно. Чоппер уже откровенно нервничал, находясь вне медотсека с прошлого вечера. Это, конечно, не сильно задевало Ло, но замок в этом плане был, бесспорно, гораздо удобнее. Да и держать сферу, когда ты увлечен...совсем другим действом, испытание даже для капитана Пиратов Сердца.       Трафальгар просканировал волей замок, потянулся и позволил себе немного вздремнуть.       Ему снилось мягкое, приглушенно сияющее золотое облако, ласково обволакивающее Амалию. Она спала на его руках, веки прикрыты, волосы забраны наверх. Ло вглядывался в ее лицо, осторожно поглаживая ее по щеке большим пальцем. Она была спокойна и расслаблена, и Трафальгар почувствовал такой же покой на душе. Он ничего не замечал вокруг, рассеянно блуждая взглядом по ее шее, рукам, тонким кистям. Его пальцы отвлеченно скользили по ее прохладной коже. Что-то шевельнулось на грани сознания, раздражающе вибрируя и выталкивая из сна. Ло еще раз посмотрел на девушку, стараясь отвлечься. Звук повторился. Звук? Какой еще звук?! Дыхание? Грудь Амалии не вздымалась, она лежала неподвижно. Неестественно неподвижно, даже веки не подрагивали. Ло схватился за ее холодное запястье - ничего. Он склонился к ее губам и не уловил ни малейшего движения воздуха. Он потряс ее за плечи, с ужасом понимая, что опоздал. Он позвал ее по имени, но ничего не изменилось. Звук повторился уже отчетливее, ближе и Трафальгар огляделся, не понимая, что здесь может делать этот звук... Амалия на его руках пошевелилась. Ее глаза распахнулись, и на бывшего Шичибукая из них посмотрела холодная густая чернота. Девушка приоткрыла рот и, выгнувшись дугой на его руках, протяжно и громко завыла...       Хирург Смерти проснулся. Чувство тревоги разрывало его изнутри, заставляя прислушаться. Отголоски того самого звука еще витали в воздухе, но были неуловимы. Хаки, брошенная сканировать замок, ничего не обнаружила, и Ло похолодел, расширяя сеть поиска. На всем острове Амалии больше не было. Он вскочил, чуть не снеся выбежавшего из кухни Санджи. - Эй, откуда он здесь? - Зоро спрыгнул из вороньего гнезда, обнажая катану в прыжке. - Что происходит? - Начал Луффи, вылетевший следом за коком, но его прервал резкий пронзительный волчий вой с острова. Он рвал душу в клочья, наполняя воздух нечеловеческой тоской и болью. Он был бесконечно, безнадежно одинок, рассыпаясь отголосками, мечущимися в горах. Сердце Трафальгара гулко стукнулось о ребра и болезненно сжалось. Вот что это был за звук. Он опоздал... - Это тот самый волк, да? - Зачем-то спросил Санджи, немного нервно закуривая.       На палубу выбегали взволнованные мугивары, но единственный, кто мог бы сейчас помочь, был где-то на острове и собирал травки.