Исцеление

      Он отчетливо слышал шум дождя. Капли с характерным хлестким звуком ударялись о борт Санни и разлетались мелкой водянистой взвесью. Крики и беготня команды по палубе тоже были слышны. Как и надрывное дыхание неподвижно лежащего перед ним волка, и напряженное сопение олененка за спиной. Все эти звуки отвлекали его, не давая сосредоточиться на главном. А, может быть, он сам цеплялся за них, не желая до конца вникать в то, что произошло. Мысли привычно лились, плавно переходя одна в другую, следуя годами оттачиваемой логике и неумолимо приходя к одному и тому же. Как бы он ни силился отогнать его прочь, как бы ни оттягивал по времени, пытаясь отвлечь себя чем угодно, чувство накатывало на него с новой силой, грозясь поглотить всего целиком.       Неожиданно в голове, среди назойливых нежеланных мыслей, появились совсем непривычные.       Все же он правильно сделал, что закрыл свое сердце от подобных чувств. Любовь, привязанность - это всегда уязвимость, это всегда лишние хлопоты и переживания, это вечное беспокойство и неконтролируемые эмоции, которые мешают здраво рассуждать, это давящая, связывающая по рукам и ногам ответственность. И это всегда риск. Он все еще помнил ту боль, которую пережил, потеряв Корасона. Она до сих пор жгла его нутро. Согласиться пережить такое повторно мог только убежденный мазохист, каковым Ло не был. Он мог прикрыть собой, мог отвлечь основную опасность на себя, мог рискнуть своей задницей ради кого-то, он мог многое вынести, но это вовсе не означало, что он при этом испытывал удовольствие. Дураком и самоубийцей он тоже себя не считал. Трафальгар всегда старался продумывать все на десять шагов вперед и вести партию так, чтобы в итоге, если и не остаться в выигрыше, то, как минимум, выжить. Выжить, и, рано или поздно, достигнуть Цели.       Выжить... Выживет ли она? Сможет ли выкарабкаться? Почему, почему его это так волнует?! Потому, что ее оказалось мало. Катастрофически мало. Он не успел выяснить ее прошлое, не успел насмотреться на ее улыбку, не успел наслушаться ее голоса, не успел найти все чувствительные точки на ее теле, не успел узнать, как она смеется... Он ничего не успел. Трафальгар гнал от себя эти мысли, вытесняя их пониманием, что у них все равно не было бы времени, ни сейчас, ни, тем более, потом. Но сожаление возвращалось снова и снова. Он сам не уследил, не догадался, не обратил внимание на столь очевидные вещи. Не придал значения Жрецам, уже пытавшимся умыкнуть ее с корабля. Не сопоставил все факты. Не учел, что в их компании бродит этот странный волк, способный выследить Мэл, и что они не поскупились нанять целую толпу для отвлекающего маневра на том острове. Он сам подстроил ту "передачу" травм на Амалию, всего лишь чтобы загнать ее в угол.       Ло сдерживал рвущиеся наружу эмоции, которые на этот раз грозились разорвать его внутренности, до физически ощутимой боли во всем теле.       Не допускать подобных чувств, значит? Откуда же все эти малоприятные ощущения, черт? Поздновато спохватился, не иначе.       Но, может, дело вовсе не в самих чувствах, а в том, что он был просто не готов? Он не умеет с этим жить. И он знает, что научиться этому невозможно. Как дышать.       Теперь он знал и то, что любовь просто приходит однажды. Ни когда ты готов или достоин, ни когда ты хочешь этого или достиг всего остального и можешь ее себе позволить, ни когда научился мириться с ней или достаточно расслабился... Просто она приходит, и нужно иметь достаточно сил, чтобы принять ее. А он не смог, и, пока боролся сам с собой, потерял способность здраво рассуждать и видеть главное. Не смог верно оценить обстановку, не уловил угрозу. А потом и вовсе расслабился и позволил ее украсть. Эти риски могли даже не возникнуть, не будь он таким идиотом. А пострадала Мэл. Не он ли распалялся, что Мэл его женщина и будет принадлежать только ему? Повел себя, как глупый малец. Все эти отговорки и наивные отмазки, так не характерные для него. Сразу нужно было понять и...       И что? Взять и увезти ее в закат на подлодке, ровно до следующего серьезного противника? Или плюнуть на все Цели, осесть на милом островке, построить дом и посадить дерево? Это ни разу не про него. Розовые сопли и мечты о семейном гнездышке, где она выглаживает ему белые халаты, а Бепо веселит выводок их детишек во дворе. Об этом могут мечтать слабаки, которые ни на что больше не способны. Они не могут сражаться, они не могут добиваться, они ничего не могут, даже умереть так, как им хочется, не то что жить.       А Трафальгар был сильным. Всегда, сколько себя помнил. И ему хватило сил выбрать серьезные цели. И ничто не могло его остановить, ничто, кроме смерти. Его смерти. Окончательной и бесповоротной.       Цель вообще-то была одна. Остальные вытекали из нее и достигались по дороге к ней. И все шло так, как он и предполагал, за исключением некоторых, не особенно приятных, моментов. Но и их он смог пережить. И сейчас одна, очень важная ступень, была ощутимо близко.       Только Ло почему-то начал сомневаться, правильно ли он отказывал себе во многом ради этого? Он задумался над тем, так ли уж было необходимо для достижения этого избавляться от чувств вообще. Он выкладывался по полной, целенаправленно идя к своей Цели, но, быть может, слишком увлекся этим. Зациклился на одной задаче и с головой окунулся в продумывание своих планов. Он не сомневался в пути или цели. Он сомневался именно в той части своих решений, которые касались отказа от чувств. Разве так действительно легче и проще? Не упустил ли он чего-то столь же важного? Когда цели будут достигнуты, будет ли этого достаточно для него, для счастья, для полного удовлетворения? Что, если ему будет не хватать того, с чем по пути пришлось расстаться? Расстаться навсегда. Что, если он поймет, что выбор сильного не предусматривает отказа от всего остального, кроме желанной Цели? Ведь по-настоящему сильный может себе вообще ни в чем не отказывать. Что, если и в чувствах в том числе? Если сила в том и заключается, что ты можешь позволить себе такой риск. Если это и есть отличие Цели, к которой он шел, от Мечты, которую безвозвратно утратил по дороге.       Амалия... Плотина, возводимая Трафальгаром все это время, рухнула. Затопляющая сознание целиком мысль вбуравливалась в его мозг, кроша оголенные напряженные нервы.       Наручники, которые одевал на Нами Дэнге, а, может быть, сами стены, к которым она была прикована, оказались поражены спорами древней, как мир, Черной лихорадки. Страшные эпидемии этой инфекции за месяц выкашивали две третьи государства, в котором вспыхивали. Вероятно, именно способность гребаного путешественника во времени сделала подобное возможным, ведь о Черной лихорадке не слышали уже четыре столетия.       Путей заражения было три: воздушно-капельный, контактно-бытовой и парентеральный (при повреждении кожных покровов или слизистых, проникая через кровь). В зависимости от того, как именно инфекция попадала в организм, шло и ее дальнейшее развитие. Самой опасной формой было заражение через кровь, которое Трафальгар самолично обеспечил Амалии, еще и усугубив течение болезни нарушением схемы лечения. Он как-то особенно ясно вспомнил сейчас, как она рассказывала об ограничениях своих восстановительных способностей. Ло понимал, что шансов пережить лихорадку даже с ее фруктом было бы мало. Но, при должном уходе, своевременной помощи и правильном лечении, она справилась бы. Только сейчас она среди мало смыслящих в медицине людей, и на ней наручники из кайросеки, в которых чутье Натаниэля однозначно определяло смертельную опасность. Хотя, на самом деле, смертельно опасным для нее был сам Трафальгар...       Оказывается, маленькие настенные часы в лазарете оглушительно громко тикают.       Чоппер в срочном порядке сделал дополнительные тесты для Нами и всех находящихся на корабле, напичкал их самыми мощными лекарствами, которыми располагал и велел продезинфицировать Санни от флага на мачте до киля. Трафальгар безразлично смотрел за этими запоздалыми потугами. Он был убежден, что если что-то у кого-то и было, Мэл собрала на себя все на той вечеринке.       Когда беспокойная беготня, наконец, закончилась, и команда притихла, расположившись в ставшем вдруг тесном медотсеке, Чоппер начал рассказ от имени Натаниэля.       Чуть больше двух десятков лет назад Кайдо организовал Исследовательский Центр для фруктовиков, где якобы обучали владению новыми силами, помогали приспособиться и даже могли предложить работу. На самом деле, работники этого учреждения занимались поисками интересных, нужных способностей, отсеивали тех "носителей", что могли пригодиться йонко или дорабатывали, доводя до совершенства. При этом немаловажную роль играло то, что все отобранные объекты должны были беспрекословно подчиняться Кайдо, как хозяину, господину и богу. Для этого он самолично являлся в лабораторию, где весьма искусно изображал благородство, высказываясь против болезненных экспериментов, творимых изуверств и иногда, для большего эффекта, разыгрывая целые спектакли с избиением некоторых исследователей на глазах будущих "преданных солдат". Он играл роль защитника и поборника справедливости, заступаясь за притесняемых и забирая их из этого ада, когда объекты доводили до нужной формы. Его приспешники излазили мир вдоль и поперек, собирая богатый урожай выдающихся фруктовиков. Конечно, среди подопытных встречались люди разных возрастов. Но предпочтение всегда отдавали детям, ведь добиться доверия взрослого человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы и уже вкусившего "справедливости" этого мира, было очень трудно. Таких Кайдо либо подкупал, либо, если и это не удавалось, уничтожал. Таким образом "фабрика" исправно поставляла ему отличные кадры в его личную коллекцию. Да, это был не единственный источник пополнения его войска, но уникальные объекты он получал в то время только оттуда.       Амалия попала в лабораторию в пятнадцать лет. Первое время к ней, как и к большинству попадающих туда для исследований, относились вполне нормально. Обстановка напоминала больницу, только закрытого типа, где каждый "пациент" содержался в отдельной палате и никто ни с кем не общался, кроме необходимого минимума. Так продолжалось почти четыре года, до тех пор, пока они не оценили глубину ее возможностей. Для девчушки и относительное заточение, и болезненные опыты, которые над ней уже ставили, были серьезным испытанием. Тем более, что и дома ей приходилось терпеть многочисленные ограничения, и это порядком ей надоело. Единственным "развлечением" было обучение, которое продолжали специальные репетиторы от организации. Всех детей в исследовательском центре учили из соображений прикрытия, ведь никто не был уверен будет ли тот или иной ребенок интересен в дальнейшем. Так что, для отвода подозрений, на случай их возвращения родителям, нужно было создать видимость, будто они действительно провели время в нормальном исследовательском центре, где, конечно же, занимались их обучением.       Тогда у Амалии еще не было регенерации, так что после каждого опыта ей приходилось выздоравливать подолгу. Рисковать ей не решались ввиду того, что Кайдо сразу заинтересовался ее способностью. Когда наблюдения его удовлетворили, он лично "одарил ее" дьявольским фруктом. Конечно, только "чтобы помочь несчастной девушке справиться с ее проклятием". И вот тогда ее перевели в подвальные казематы на "интенсивное изучение". Полтора года жутких опытов и извращений начальника исследовательского отдела. Только его больная фантазия могла толкнуть его на такое, остальные боялись Кайдо, который немало вложил в нее. Да, регенерация позволила вести все наблюдения в ускоренном режиме, в разы уменьшила длительность болезненного восстановления после экспериментов. Но, в то же время, именно фрукт позволил исследователям разгуляться на полную, отрезая пути назад. Девушка поняла, что вернуть уже ничего не сможет. Ее уже ни за что не отпустят из лаборатории, ей уже никогда не увидеть родной дом, который она так мечтала покинуть...       У Амалии в связи со всем пережитым несколько исказилось мировосприятие. Она хотела не поддаваться страху, боли, испытаниям, но в лаборатории это ее желание извратилось. Когда она выказывала страдания, "страшный человек" получал наслаждение и от этого ей становилось еще более мерзко. Ей пришлось научиться скрывать боль. Потом она поняла, что и ее отчаянье и ее беспомощность тоже доставляли ему удовольствие. Душевная боль была для него не менее сладкой. И она одела на себя холодную маску безразличия. За время, пока она пробыла у исследователей, маска проросла в нее.       А потом случилось это. Кайдо доложили о подпольном бизнесе лаборатории, который они вели за его спиной. Йонко жестоко растерзал каждого работника лаборатории, заставив смотреть на это всех подопытных. Для них сочинили красивую легенду о том, что Кайдо узнал, наконец, какие именно зверские опыты здесь проводят, и не выдержал. "Зло должно быть наказано!"- выкрикнул он, и пламя охватило здания исследовательского центра. Никто не знал, сколько "ненужного материала" сгорело тогда в казематах заживо, ведь о существовании друг друга "жертвы" не знали. Среди спасенных тогда оказались лишь перспективные кадры и уже доведенные до совершенства особи.       У себя в особняке йонко окружил Амалию заботой, он позаботился о надлежащем уходе за ней и приставил лучших врачей. Он часто навещал девушку, убеждая в том, что она важна для него... Нет ничего удивительного, что Амалия видела в нем спасителя, героя, заботливого и сильного. Она нашла в нем то, в чем так отчаянно нуждалась. Он был ее защитником, он подарил ей возможность жить с ее способностями, с его легкой руки она убедилась, что не всех людей в белых халатах нужно бояться... Она сама предложила свои способности ему. Она стала переживать за него, она так боялась его потерять... И совсем незаметно она оказалась в его постели. Хотя, Кайдо не был из тех, что упускают такие возможности. Он всегда предпочитал чистых невинных девушек, ибо не по рангу йонко пользоваться тем, что уже было в употреблении.       С того времени Амалия стала везде и всюду следовать за Кайдо. И вот тут начались проблемы. Она слишком многое стала замечать, слишком много спорить и возмущаться, слишком много лезть, куда ей не следовало. Настало время, когда она поняла кем он является на самом деле. И с того самого момента Кайдо перестал заботиться о поддержании своей маски. К тому же, она ему уже здорово наскучила и чаще раздражала. Однако лишиться ее способности он был, конечно, не готов. Она все также была под его покровительством, только теперь по иной очевидной причине. Она должна была всегда находиться "в форме", достаточной для того, чтобы он воспользовался ее силой, в случае чего. С того момента она стала бояться проявлений заботы со стороны других людей. Она поняла и поверила, что заботятся лишь тогда, когда что-то хотят взамен. А в ее случае это была ее сила. У нее больше ничего и не было... Ее маска не просто вернулась, она вся обросла непробиваемой оболочкой неверия и страха предательства.       С момента, когда она перестала быть его официальной пассией, к ней стали наведываться те из команды йонко, кому она была интересна. Они были довольно искусны в своем мастерстве, они хорошо знали, как надо держать, чтобы не оставить даже синяков на теле... Они отлично умели подчинять, не причиняя физического вреда. А что касается морального насилия, так это не отражалось на ее способности, поэтому нисколько не заботило Кайдо. Она жила в таком окружении, где насилие было нормой. Это с одной стороны помогло ей скорее справиться с пережитым, а с другой исказило мировосприятие еще больше. К тому же, все происходящее отчасти казалось вполне комфортным, по сравнению с пятью годами в исследовательском центре. Ее не били, не издевались физически, как это делали в лаборатории. В конце концов, к ней наведывались не так часто, и только ночами. С этим можно было жить, но не радоваться этому факту.       Спустя несколько месяцев, Амалия наткнулась на умирающего Натаниэля. Она "вытащила" из его тела все, что смогла перебороть, остальное зажило на нем "как на собаке". Волк был свидетелем того, как разъяренный самовольным поведением Амалии, Кайдо ворвался в ее комнату. Он рвал и метал, гневно сверля глазами бледную от обширной кровопотери девушку. В итоге, йонко зло плюнул, видя ее упрямую решимость, и пообещал, что в таком случае "этот бесполезный пес" должен быть при ней все время. Только позже волк понял, что Кайдо в нем нашел орудие шантажа для Амалии. Он знал, что она очень скоро привяжется к Натаниэлю, и это было ему только на руку. А желтоглазый уже ничего не мог изменить, как бы ему ни хотелось.       Амалия была такой отрешенной и безразличной к своей судьбе, она была настолько опустошена и бесстрастна, что у волка холодели внутренности от одного взгляда на нее. Он буквально почуял звериным чутьем заживо погребенную под толстым защитным слоем бесчувствия живую трепещущую душу девушки. Он улавливал отголоски замурованных эмоций, глубочайшее болезненное разочарование и животный страх. Он принял решение остаться и делать все возможное, чтобы хоть как-то облегчить существование этой девушки. И он делал.       Он избавил ее от нежелательных визитеров. Он вернул ей относительный покой. Он помог ей обрести уверенность и чувство защищенности. После этого она стала чуть раскованнее, даже начала увлекаться мужчинами из окружения Кайдо. Конечно же, она еще не могла позволить себе любовь или даже влюбленность. Но для молодой девушки, одинокой, запутавшейся и зарекшейся от всего вообще, это был немыслимый прогрес. Она, мечтавшая о свободе, получила ее крупицу хотя бы в выборе партнера, хотя бы так. А среди гостей и приближенных йонко встречались довольно интересные и сильные личности. Так что ей было из кого выбирать. Натаниэль старался оберегать ее от ошибок, легко определяя своими способностями тех из ее избранников, кто мог принести Амалии боль или очередное разочарование. Иногда она, конечно, не слушалась его предупреждений. Но от всего в жизни уберечь нельзя. Однако с ним она начала улыбаться, даже острить, вновь увлеклась астрономией. Желтоглазый видел, как она осторожно обретает себя снова. И также он понимал, насколько это бесполезно в той ситуации, в которой она находилась. Все эти "достижения" осыпятся прахом, когда ее хрупкую новую защиту сомнет жестокая реальность окружающего ее мира. Мира самого опасного существа.       Амалия не была глупой, а свою наивность она уже успела к тому моменту потерять безвозвратно, поэтому и она понимала, что ей нужно бежать. Правда, она стремилась не к избавлению от йонко, а к свободе вообще. К тому моменту, когда она окончательно решилась на побег, Амалия видела свободу в одиноком уединенном существовании подальше от людей и мира в целом. Но, несмотря на это, она, даже уже будучи надломленной и опустошенной, старалась справляться сама, никому не навязываясь и не изливая свою печаль. Она не жаловалась на жизнь, не рыдала в подушку и не билась в истерике. Она не просила помощи. Более того, к идее побега Амалию подтолкнула именно угроза Кайдо, что в случае ее неповиновения пострадает Натаниэль. Она хотела помочь ему, защитить зверя. Волк много раз замечал за ней, что девушка не могла молчать, видя несправедливость по отношению к другим или неоправданную жестокость. Даже в ее положении, даже в отсутствии силы.       Амалия рассеянно смотрела на говорившего, заставляя себя вслушиваться в его речь. Понимала из сказанного она немногое. Наверное, в ее состоянии даже это было достижением. Она стояла на коленях на деревянных досках палубы. Корабль уже вошел в полосу штормов, и на них обрушился ливень. Она отстраненно подумала, что всегда любила такую погоду. Потому, что чем сильнее дождь, тем меньше люди стремились появляться на улицах, отсиживаясь в уютных и теплых гнездышках. Тогда она казалась себе такой же, как все. Непогода стирала различия между нормальными людьми и проклятой своей способностью девочкой. С самого детства стихия в своей безудержной, неугасимой силе ассоциировалась у Амалии с освобождением, полным и беспрекословным очищением, забвением всего и вся. Но сейчас, глядя в черные омуты чужих глаз, Амалии казалось, что впивающиеся в кожу холодными жалами капли не достигали своей цели. Они будто стучали по оконному стеклу, за которым Амалию поглощал внутренний сумрак. Дождь не мог смыть с нее глухое отчаянье, разрывающюю боль и горечь навалившегося одиночества. Его очищающая сила не проникала так глубоко, чтобы живительные потоки омыли истерзанную душу девушки. - Твоя способность к предвидению не должна была развиться раньше положенного срока. Своим беспечным поведением ты сместила нить Судьбы, бесхарактерная тварь! Допустив в душу чувства, ты разбалансировала всю структуру, которую так тщательно возводила все эти годы. А без пригодного фундамента такие способности принесут лишь хаос. - Разве кому-то до этого есть дело? - Бесцветно спросила девушка. - Я говорил не о хаосе для тебя лично. Ты представляешь угрозу миропорядку. Пока ты развлекалась, ублажая пиратов, твои нити судьбы переплелись с чужими. Этого нельзя было допускать. Зависимость, предвзятость, привязанность - все это не для тебя. Предназначение должно быть исполнено, и ты сыграешь свою роль. - А если я не хочу? - Амалия вздернула подбородок, чувствуя где-то на дне беспросветной тьмы пока еще непрочно встающее на тяжелые лапы упрямство. - У тебя нет выбора. - Хэвок склонился к ней: - Насколько тебе сейчас больно? Амалия вздрогнула, внезапно всем телом ощущая холод и сырость, царившие вокруг. Лапы зверя подогнулись, и он рухнул, снова погружаясь во мрак. Штормовой ветер завыл совсем близко, где-то наверху заскрипела мачта. Гортанные крики капитана заставили команду резво забегать по палубе. Люди шныряли туда-сюда, не обращая никакого внимания на странную напряженную парочку мило беседовавшую посреди всего этого. - Тебе не следовало с ним связываться. Твои нити должны были оставаться чисты. А ты замарала их чувствами. И ничего в итоге не добилась. Твой путь все равно вернулся к одиночеству и боли. Ему ты не нужна, это случилось бы рано или поздно. Смирись с этим. - Почему? - Выдавила осипшим голосом Мэл, чувствуя, как с дождем смешиваются ее слезы. - Потому что все, что ты можешь дать, нужно лишь больным, слабым и нуждающимся. А он... Раскат грома заглушил слова Жреца, но Амалия и так знала, что он хотел сказать. Ей казалось, что само ее существо уже не просто невыносимо пылало в агонии, она сама была сгустком боли, не помнящим о иных формах существования. Пламя и лед одновременно выжигали ее, стирая память человеческой жизни, стремлений и мечтаний. - Ты никому не нужна, потому что твое место не здесь. - Голос доносился до нее издалека, хотя она понимала, что мужчина стоит к ней очень близко. - Я отвезу тебя туда. Перед глазами Амалии внезапно вспыхнуло яркое сияние, в котором проступили очертания просторного мраморного зала с пятью высокими креслами в центре. В одном из них она увидела седовласого старца с характерным прищуром глубоко посаженных черных глаз. Он улыбнулся и отрицательно покачал головой, рождая еще одну вспышку и выплевывая сознание задыхающейся девушки обратно на мокрую палубу корабля. - Так не пойдет. - Хмуро проговорил Хэвок, буравя ее взглядом и доставая что-то из складок своей промокшей одежды. - Поспи, пока не прибудем на место. Она не почувствовала укола, просто знала, что так и будет, сглатывая странный привкус, внезапно появившийся во рту. Амалия прикрыла глаза и мягко опустилась на пол. Жрец поднял ее на руки и быстро спустился с девушкой в каюту. Он стянул с нее платье и белье, уложил в сухую постель, накинув сверху теплое одеяло, и вышел. Мэл пошевелилась, с тихим стоном пытаясь переложить правую кисть поудобнее. Но девушке это не удалось: цепь въевшихся в розоватую кожу запястий наручников плотно удерживала обе руки вместе...       Побег, конечно, не удался. И когда Кайдо настиг их на горном перевале, Амалия ожесточенно сопротивляясь возвращению в порыве отчаянного стремления освободиться от невыносимого уже плена, непостижимым образом вывела йонко из себя. Натаниэль никогда не забудет, как на небольшой заснеженной площадке напротив жуткого озверевшего монстра стояла невысокая хрупкая фигурка. Как звенел ее голос, донося до него сквозь яростные порывы ветра обрывки брошенных фраз. Как всем телом, истерзанным одним движением йонко, он ощутил мощь гнева Кайдо, обращенного к девушке. Как белые хлопья, мягко оседавшие на серебристо-черной шерсти желтоглазого, в единый миг сорвались со зверя, вскинувшегося вслед за скользящей в пропасть Амалией.       Волку удалось догнать ее в падении и вытащить их обоих из того ущелья. Амалия, несмотря на свое плачевное состояние, умудрялась перетягивать на себя часть его повреждений. Поэтому он практически не мог тащить ее. Натаниэль соорудил из ветвей растущих на одном из склонов елей подобие волокуши, и так они добрались до побережья, где он украл лодку. Весь тот путь запомнился желтоглазому смертельным страхом, жесточайшей болью, напоминающей агонию, и почти осязаемым липким беспокойством за нее. Временами приходя в сознание, Амалия упрямо пыталась исцелить его, почему-то вбив себе в голову, что своим спасением обязана исключительно ему. То, что без нее он не смог бы выжить, не смог бы покинуть проклятое логово самого страшного в мире существа, как и то, что она закрывала его собой на том перевале, странным образом не имело для нее значения. На небольшой лодке держать достаточную дистанцию было тяжело, и Натаниэля выручало только то, что даже малая толика его ран сразу лишала ее сознания. Но он понимал, что долго так продолжаться не могло: рано или поздно она убъет себя в своей одержимости долгом перед спасителем. Поэтому, когда они, наконец, достигли безопасного острова, желтоглазый оставил ее. Почти сутки волк наблюдал за ней с приличного расстояния, приносил воду и фрукты и контролировал ее безопасность. А когда он увидел, что она пришла в себя, он ушел. Такова уж их натура, все хищники уходят зализывать свои раны в одиночестве. Вернувшись, Амалию он больше не нашел.       Зато наткнулся на знакомый запах Жрецов, в чьем Храме когда-то вырос и получил свой дар, в чьем Храме ему было довольно комфортно. Но волк на то и волк, чтобы более всего ценить свободу и независимость. Наверное, именно это так роднило их с Амалией.       Жрецы его поняли и приняли сразу, не испытывая никаких затруднений в общении с ним. Тамошние умельцы были способны и не на такое. И Старший, зацепившись за что-то в рассказе Натаниэля, увидел Предназначение в судьбе Амалии. С того момента желтоглазый помогал им найти девушку, будучи уверенным, что это обеспечит ее безопасность и поможет найти ей внутренний мир.       Натаниэль рассказывал долго, прерываясь только когда в глотке пересыхало и ему давали пить. Точнее, рассказывал Чоппер, устало переводя мысли волка Трафальгару и остальным членам команды, сгрудившимся в медотсеке. Ло мрачнел, как-то особенно хмуро уставившись на желтоглазого и внезапно кристально ясно понимая, что именно привлекло его в Амалии. Эта девушка была похожа на него. Отгородившись от чувств, только ради того, чтобы исполнить свою мечту, она смогла преодолеть многое, многое вынести, выжить. Она сопротивлялась чужой воле с такой же отчаянной решимостью, с какой Трафальгар сбежал от Дофламинго. И она также, как и он, поздно поняла, что отказаться от чувств даже с невероятно сильной волей невозможно. Пытаясь их запереть, запретив себе чувствовать, они оба потеряли Мечту, заменив ее сухой, жесткой в каркасе, холодной и безразличной ко всему Целью. Но никакая Цель не может по-настоящему заменить Мечту и сделать человека счастливым.       Их роднила реакция на события, которые им обоим пришлось пережить. Они были вынуждены принести в жертву свою "человеческую" часть. Потому что иначе им было не выжить. Потому что сумасшествие, которым это грозило закончиться, тоже слабость, непозволительная слабость, которую они не могли допустить и не допустили. Хотя многие могли бы назвать их обоих безумцами.       Амалия тоже была сильной, невероятно сильной. Только ее сила рождалась из ее слабости и вопреки ей. Все эти раны, болезни, травмы... Ло видел много и разного, но не почти все и сразу у одного человека! У девушки с меняющими цвет глазами, которая не сломалась, хотя и надорвалась довольно сильно. Ее запутанное сочетание физической слабости и беззащитности с силой и самостоятельностью поражало, подкупало его. Сам Трафальгар боролся, используя свой недюжий интеллект и силу своего фрукта, вместе с волей. Она же была ограничена своими способностями и фруктом, ослаблена ими. И все же она смогла остаться собой, смогла вернуть себе Мечту, смогла позволить себе открыться и чувствовать. Он помнил то, что она сказала ему тогда, в их первый раз. И он помнил то, что увидел в ее глазах.       Ло овладело странное желание быть понятым. Не толпой ненужных людей и даже не группой соратников, а всего лишь одним человеком... так похожим на него и способным принять его таким, какой он есть. Только он был убежден, что такие люди встречаются слишком редко, а та, кого он встретил, вполне вероятно, умрет в ближайшие несколько дней.       Для Трафальгара это означало лишь одно: время у него еще есть.