Живи ради меня

Мы просто проживали день за днём. Я перебрался к Такеши в комнату. Даже когда он уходил на задания, я спал на его кровати, успокаиваясь его запахом, что сохраняло постельное бельё. Наши ночи были наполнены страстью и нежностью. Тело моё тоже привыкало к Такеши, раскрывалось, принимало, подстраивалось и откликалось всё более чувственно на его ласки. Романтические завтраки на двоих теперь стали нашей традицией. Несмотря на то, что нам приходилось жертвовать сном и вставать куда раньше наших поваров. Но потом мы уже сытые возвращались в спальню, пропуская общий завтрак, и снова нежились в объятиях друг друга. А потом однажды взрослый Такеши просто исчез. Вместо него с очередного задания вернулся он молодой. Я собрал вещи и покинул нашу с ним комнату, вернувшись к себе. Первое время я вообще не выходил, страшно тоскуя, пропускал даже тренировки. Я не мог нормально спать, потому что привык засыпать в его объятиях, не мог нормально есть, потому что вся еда напоминала мне о нём и казалась теперь безвкусной. Я стал похож на собственную тень. Самого молодого Такеши я просто избегал. А тот ничего не понимал, недоумевая. Он был моим другом. На этом мы с ним расстались в нашем времени. Сейчас же я не мог заставить себя даже поговорить с ним. Шарахался от него при случайных встречах в коридоре, как он прокажённого. Тогда, как на самом деле мне хотелось спросить у него: «Ты меня любишь?» Мне было это необходимо, чтобы не потерять связь с реальностью. Потому что с какого-то момента мне стало казаться, что я схожу с ума. Иногда я думал, что наших отношений с Такеши не существовало в реальности, что это был лишь плод моего больного воображения. Никто не мог до меня достучаться. Конечно, с течением времени я вернулся к тренировкам, находя лишь в них спасение. Изнемождённое физически тело хотело есть и спать. Так я выживал. Вкуса еды не чувствовал, спал без сновидений, но хотя бы спал. Я всё так же игнорировал Такеши, потому что мне было невероятно больно на него смотреть. А он, словно чувствуя это, прекратил свои попытки снова сблизиться со мной, осторожно наблюдая издалека. Мы были словно чужие, как в самом начале нашего знакомства. В молодом Такеши что-то тоже менялось, но поглощенный своей душевной болью, я не замечал этого. Моя истерзанная душа не знала страха. Я лез напролом в наших миссиях, теперь находя своё отвлечение лишь в опасностях. Чем безрассуднее я себя вёл, тем беспокойнее становился Реборн. Время шло, а легче так и не становилось. Мои пепельные волосы отросли до самых лопаток, но мне не было дела до собственного внешнего вида. Я перестал стричься и просто заматывал их сзади резинкой. Жил я теперь в музыкальной комнате, потому что наши старые смежные комнаты ненавидел из-за воспоминаний, которые они вызывали и которые я не мог вернуть. Только музыка хоть ненадолго давала мне облегчение. Проведя полночи в тренировочном зале, я в очередной раз довёл своё тело до изнеможения, действуя по старой схеме, и надеялся после отрубиться до утра. Возвращался из зала я обычно обходным путём по дальним коридорам, не желая проходить мимо комнаты Такеши. Но сегодня я действительно устал. И мечтая поскорее упасть после душа на футон, я пошёл к себе короткой дорогой. Свет не пробивался из-под его двери; двери были плотными на базе, не было каких-то особенных звуков, но я знал, что он там, внутри. Я замер напротив комнаты Такеши, внутренности скрутило тугим узлом от тоски по его объятиям. В тот момент от этой боли я так хотел всё забыть. Собственная слабость заставила чувствовать себя ещё омерзительнее, как будто я его предавал. Сорвавшись с места, я добежал до смежной с музыкальной комнаты. Она пустовала, и я пользовался её санузлом. Струи ледяной воды побежали по моим волосам и одежде. Я стоял там так долго, пока меня не начало трясти от холода. Немного придя в себя, я вернулся в музыкальную, переоделся, наспех отжав волосы, и уселся за рояль. Остаток ночи я провел, трансформируя беснующиеся внутри меня чувства в музыку. Когда сил играть больше не было, и замерзшие пальцы меня не слушались, я, тихо прикрыв за собой дверь, побрёл на кухню. Я не хотел есть. Я хотел посидеть у того окна с оленями впервые за всё то время, как Такеши оставил меня. Время было ещё совсем раннее. И, соответственно, ему «за окном» только занимался рассвет. Видно было плохо, картинку скрывал туман над долиной. Бессильно рухнув мешком на стул, я произнёс: — Действительно, Такеши, какая безвкусица! И начал истерично смеяться над собственными словами. Смеялся я до тех пор, пока из глаз моих не потекли слёзы. А дальше меня накрыла истерика. Я даже не плакал, я выл и не мог остановиться, раскачиваясь на стуле. Тоска по нему в тот момент поглотила для меня всё на свете. В моем мире больше не было семьи Вонгола, не было её хранителей-моих друзей, не было обязанностей по отношению к людям, которые доверяли мне и полагались на меня. Было только чувство невероятного всепоглощающего одиночества, как-будто я остался совсем один в целом мире. Это было невыносимо. Мои руки трепали ещё мокрые волосы, возможно пытаясь выдирать их клоками, скрюченные пальцы карябали лицо, но я не чувствовал боли. Казалось, разум оставил меня. Всё происходящее виделось мне со стороны и казалось происходящим не со мной. Не знаю, сколько это продолжалось. Я не сразу почувствовал, как крепкие руки сжали мои ладони, обездвиживая и не давая возможности вырваться, чтобы причинить себе ещё больший вред. Кто-то настойчиво звал меня по имени, но я не понимал, кто это и что он мне говорит. Потом голос молодого Такеши проник в моё сознание. Он зажал моё лицо, заставляя смотреть на себя: — Хаято, приди в себя, — я чувствовал, как влага струится по моему лицу, но не понимал, что это слёзы. Глаза мои распахнулись, я смотрел на него и не мог насмотреться. — Приди уже в себя… ради меня. Я вздрогнул и произнёс то, что уже не имел сил держать внутри: — Я так по тебе истосковался. — Вот дурак… хорошо, что он меня предупредил. Словно знал, что так и будет. — Он? — Он… То есть, я… Такеши выглядел немного растерянным, словно пытался самостоятельно вывести теорию относительности или третий закон термодинамики, а может вообще придумать новый закон мироздания. — Я не знаю, что это и как такое возможно, но я нашёл в своей комнате письмо… — Письмо? От кого? — я сам не мог поверить в то, на что отчаянно надеялся. Законы времени, причинно-следственные связи — я сам не очень хорошо понимал феномен, позволивший мне оказаться сначала в будущем, а теперь вот новая загадка. — От меня… Мне… Хаято, я не сошёл с ума, — Такеши очень пристально заглянул мне в глаза, и я даже немного оторопел, таким иным был этот взгляд. Повзрослевшим, что ли. Словно парень увидел своими глазами начало и конец времён. — Это точно писал я, но другой я… Из будущего. Мне стало страшно. Я почувствовал, как по позвоночнику сползла холодная капля пота, хотя, это могла быть влага с моих волос. Но чувство соприкосновения с чем-то невозможным пугало больше, чем моё собственное путешествие в будущее. Сколько раз люди говорили себе: «Вот, если бы я мог предупредить себя, я бы сделал или не сделал то или иное». А сейчас я смотрел на человека, которому это… Удалось? — И что ты написал себе? Я не мог поверить в то, что тому, моему, Такеши удалось совершить нечто невозможное. — Что ты внезапно можешь начать вести себя… Странно… Что отдалишься или наоборот, я стану объектом твоего пристального внимания. И что я должен приглядывать за тобой и быть рядом… Что у меня есть шанс… — Шанс? Такеши смутился и отвёл глаза, но меня уже ничто не могло удержать. — Такеши? — Хаято, я… Нет, этого не может быть… — Такеши, ты сам себе написал письмо. Ты, из будущего, написал себе письмо. Что может быть невозможнее этого? Он сжимал и разжимал пальцы, заставляя вены на предплечьях вздуваться рельефом. Лицо его побледнело, а на лбу выступила испарина. Я не мог смотреть на его страдания и накрыл ладонями замок из судорожно сжатых рук. Это заставило меня вспомнить тот разговор с Такеши, когда мы сидели на кухне, а он рассуждал о всяких «может». Его пальцы. Такие сильные. Такие красивые. Руки воина, крепко сжимающие рукоять меча. Они могли дарить нежность, когда держали меня за талию, помогая скользить вверх и вниз в наши страстные ночи. Осторожно убирали слезинки из уголков моих глаз. Они защищали. Баюкали. Ласкали. Они научились управляться не только с катаной, но и с венчиком для взбивания яиц. — Хаято, я должен сказать тебе… Я мог бы ему помочь, зная, что чувства уже проросли в его сердце. Но, как нельзя помогать бабочке избавляться от плена кокона, так и тут я не должен был говорить, что знаю. И если его любовь сильна так же, как у моего Такеши, то он справится. И я справлюсь. Потому что такой шанс, какой выпал нам, упускать было нельзя. Это был даже не один на миллион или миллиард. Мне вдруг стало казаться, что вся история человечества, каждый шаг, каждое открытие, были нужны именно для того, чтобы привести нас с Такеши в эту точку времени и пространства. Сюда, где я жду его признания, а он подбирает слова. — Я люблю тебя, Хаято. Это ни к чему тебя не обязывает. Ты… Ты можешь не отвечать сейчас… Или вообще не отвечать… Просто знай, я люблю тебя. Это был даже не выигрыш в Вегасе. Это было… Не знаю, как умереть и воскреснуть? Я бы очень хотел прочитать это письмо. Увидеть своими глазами те слова, которые заставили Такеши решиться на этот шаг. Но… Зачем? Ведь главное это произошло. Мы оба смогли принять свои чувства. Смогли открыться друг другу. А значит… Тот внезапно возникший вариант будущего, на который даже невозможно было надеяться, сбудется. Он уже сбывался. Один на неисчислимое количество других, где мы остаёмся друзьями или где Такеши так и хранит свою тайну, а я беспечно трачу время, не замечая ничего. Я притянул Такеши лицом к себе и, глядя в бесконечно любимые глаза, сказал торопливо, опасаясь, что нам может что-то помешать и я не успею. Я боялся, что и этот Такеши исчезнет и я, действительно, останусь один. Без его невидимого участия, незримого присутствия, молчаливой поддержки. — Я люблю тебя, Такеши. Глаза его распахнулись, наполненные удивлением. Схватив меня за плечи, он поднял моё тело со стула, сгребая в крепкие неловкие объятия, всё повторяя снова и снова: - Хаято, как такое может быть? Как может быть? Я пожал плечами, наслаждаясь теплом его рук. Мне больше ничего и надо было. А Такеши начал немного раскачиваться, словно баюкая меня в своих объятиях. Всё же он невероятный человек. Больше, чем возможность перемещения во времени или реальность отправить самому себе письмо из будущего в прошлое, Такеши удивляло то, что его чувства взаимны.

***

— Такеши… — я осторожно коснулся тёплого плеча. — Ты спишь? Он заворочался под тонким одеялом, потом повернулся на бок и сгрёб меня в объятия, прижимая к своей груди. За прошедшие годы мы уже привыкли спать вместе и даже на узкой односпальной кровати ухитрялись прекрасно умещаться. Как правило, Такеши обнимал меня со спины, словно даже во сне стараясь защитить. — Спи, Хаято. Ночь на дворе. Но мне не спалось. Бывают такие минуты, когда хочется поговорить, раскрыть душу. Тогда слова рвутся наружу сами собой, открывая сокровенное. — Такеши, скажи, как тебе это удалось? — Что удалось? Сонный голос едва внятно бормотал в спутанные на затылке волосы, пуская по телу лёгкую дрожь. — То письмо… Ты же помнишь? Прошло десять лет… — Ты считал? Я на миг замер, даже перестав дышать. Это была наша сокровенная тайна, о которой мы никому не говорили. Иногда мне казалось, что если посторонние узнают о случившемся сбое во времени, чудо исчезнет. Растает, как дым. И такой вот Такеши — нежный, любящий, страстный — тоже исчезнет. Я боялся этого больше всего. Никакие миссии не были страшны так, как призрачный шанс потерять такого Такеши. Но любопытство, которое когда-то сгубило кошку, терзало меня всё сильней и сильней. — Такеши… За спиной началось движение, и я понял, что Такеши перевернулся на спину. Даже не глядя на своего возлюбленного, я знал, что тот убрал руки под голову и смотрит в потолок. — Знаешь, Хаято, время странная штука. Ты помнишь, как переместился в будущее? — Помню… — Я возвратился с миссии. Это было позавчера… Ты был на кухне, вы что-то готовили с Бьянкой. Я услышал твой голос и внезапно подумал, что всего этого могло и не быть. То есть, оно было бы, но по-другому. Не так, как сейчас… Если бы тогда, десять лет назад, я бы не получил то письмо… Такеши замолчал, и я вновь напрягся. Да, всё могло пойти по другому сценарию. Смог бы я сам набраться смелости и первым заявить о своих чувствах? Едва ли. Я был готов доводить себя до изнеможения бесконечными тренировками, но прийти к Такеши и сказать: «Я тебя люблю, будь со мной», наверное, было выше моих сил. Я словно упирался в стену, за которую не мог пробиться, и всё, что оставалось это изводить себя воспоминаниями о будущем, которого могло и не быть. — Я слушал твой смех и внезапно понял, что не смог бы без тебя… Я отправился в свою комнату и написал на листе бумаги: «Береги его. Позаботься о нём. Что бы он не творил, будь рядом. У нас есть шанс». Не знаю, зачем сделал это. Может, просто хотел доказать себе, что всё реально, а не сон или бред. Письмо осталось на столе, а я вернулся к вам на кухню. — Да, я помню. Ты выглядел таким… Странным… И ты поцеловал меня прямо за спиной у моей сестры. — Я не мог иначе. Это была физическая потребность — поцеловать тебя. Почувствовать, что ты любишь меня. Ты же любишь меня, Хаято? — Люблю. Я развернулся и навис над ним, опираясь на руки рядом с головой Такеши. Смотрел в любимое лицо, погружаясь в глубину глаз. Мои длинные волосы, которые я суеверно сохранял в той длине, какими они были, когда он признался мне, свисали по бокам, словно занавесом ограждая нас от остального пространства. — Я люблю тебя, Такеши. Во всех вселенных, во всех временах. Я. Тебя. Люблю. Я наклонился к его лицу и прижался к губам. Сердце в груди рвалось от того, каким огромным и горячим было это чувство любви. Если бы образное могло стать реальным, то оно могло бы практически разрывать мышцы вместе с грудной клеткой, выламывая рёбра. Я любил. Так, как никогда и никого не смогу полюбить больше. Словно это был единственный вариант развития событий. Иного не дано. Такеши осторожно убрал от моего лица свисающие пряди волос. Провёл большими пальцами по скулам. Взял в ладони лицо. — Не знаю, как это стало возможно, Хаято, но тогда, вернувшись в комнату, я не нашёл письма. Ни на столе, ни под. Нигде в комнате его не было… Мне вдруг начало казаться, что я всё это придумал у себя в голове. А сегодня утром полез в ящик в столе… — И? Я вновь задержал дыхание, словно боясь спугнуть невозможное. — Там лежало моё письмо. То самое. Только пожелтевшее от времени. Всё-таки десять лет прошло. Чернила побледнели. Но это было оно. Я в этом уверен. Как и в том, что раньше его там не было… — Ты мне его покажешь? — А ты сомневаешься в моих чувствах? Тебе нужны доказательства, Хаято? Я не сомневался ни в чувствах Такеши, ни в своих собственных. Все последние десять лет я был уверен в правильности того, что когда-то позволил себе поверить. Принять. Ответить взаимностью. Нужны ли мне доказательства? Не рискую ли я, проявляя любопытство? Мы стали свидетелями невозможного, так может стоит остановиться и не просить у вселенной больше, чем она нам уже дала? — Я люблю тебя, Такеши. Но он уже спал. Я тихо поднялся с нашей узкой кровати, нашёл папку с пожелтевшим от времени письмом в столе Такеши и сжёг его в ванной комнате без прочтения. Все наши желания уже исполнились. Просить больше было не о чем. Только благодарить высшие силы за то, что мы есть друг у друга. Смыв пепел, я вернулся в объятия Такеши.