Живи ради меня

Вид сверху был прекрасен. Дрожащие руки взрослого Такеши на моих бледных бедрах, его жадный рот, покрывающий поцелуями мою кожу там, где лишь недавно скользили его пальцы. Благоговение и трепет во взгляде каким он окидывал снизу-вверх моё полуобнаженное тело, собирая каждый мой вздох, каждый стон, каждый взгляд, как бесценные жемчужины своих будущих воспоминаний. Ничего невозможно было утаить от этих глаз. Я бы и рад отвести взгляд, снедаемый смущением, но меня завораживала открывающаяся картина. Я хотел всё это видеть, хотел запомнить, потому что мы жили моментом. И у меня не было ни единого варианта, как исправить ситуацию. Я ничего не мог сделать. Ничем не мог помочь ему, кроме как отдаться. Запрокинув голову назад, я оперся спиной о стенку. От волнения и пережитого оргазма ноги меня еле держали. Такеши позволил мне лишь небольшую передышку, учитывая мой юный возраст. Когда его горячий рот добрался до моего полурасслабленного члена, меня словно согнуло вперед. Я снова встретился с ним взглядом и больше не мог оторвать глаз. Ладони мои легли на его черные волосы. Я то пропускал их шелковистость между своими пальцами, то жадно набирал полные пригоршни, сжимая в кулаки, не отдавая себе отчёта в собственных действиях. Мне не было страшно, потому что я подсознательно доверял ему. Ведь это мой Такеши, только взрослый. Неужели я в его времени настолько невнимательный, что не замечаю его чувств? А он? Почему он ничего и не ждёт взамен, оставаясь рядом в роли верного друга. Для него главное, чтобы я просто был с ним, оставался в живых? Для этого Такеши всё сделает. Его рот оторвался от меня, давая нам передышку. И я сполз по стенке ослабевший от удовольствия. Мои руки сомкнулись вокруг него, я обнял его, прижимая к себе. Хотелось спросить: «Что же нам делать?» Но это было бы бессмысленно. У него тоже не было ответа. И здесь совершенно не играло роли, что он был старше и опытнее меня. Я медленно раздевал его, в полумраке комнаты любуясь открывающейся мне картиной. Но Боже мой — сколько шрамов было на его тренированном теле. Большие и маленькие, рваные и тонкие, побелевшие — давно зажившие и бордовые — недавно зарубцевавшиеся. Увидев их, я позабыл обо всём насущном, о собственных эгоистичных потребностях, желая лишь одного — забрать его боль себе. Мои губы скользили по этим шрамам, нежно целуя рубцы на коже. Теперь настала его очередь задерживать дыхание. Так и было. Такеши вздрагивал от каждого касания моих робких пальцев, от каждого легкого движения губ. Его ладони теперь как-то хаотично скользили под моей растянутой старой футболкой, как если бы он не контролировал их, но мне казалось, что, на самом деле, поощряет мои действия своей лаской. Сначала ему было неловко за эти отметины, что портили совершенство его тела, и он пытался уворачиваться от моих настойчивых губ, но я, с неизвестно откуда взявшейся настойчивостью, прижимался к нему крепко, в свою очередь открыто принимая его ласки своим угловатым телом. Подсознательно я призывал его довериться мне. И он расслабился, позволяя мне опрокинуть себя на ковер. Когда торс его был весь зацелован, я спустился ниже. Крепко взялся за резинку его штанов вспотевшими от волнения пальцами и стянул их к щиколоткам. Собственная одежда мешала нам, ограничивая движения. Болтая по очереди то одной ногой в воздухе, то другой я сбросил свои плавки и треники, оставшись в одной просторной футболке. Освещения в комнате было мало, но оно было. И я прекрасно видел, как Такеши пожирает меня глазами. Я склонился к его лицу, целуя в губы. Такеши ответил мне страстно, утягивая в поцелуй. И пока он крепко целовал меня в ответ, быстро перехватив инициативу, его горячие широкие мазолистые ладони ласкали мой тощий зад. Всё внутри меня напряглось, и мне пришлось приложить усилия, чтобы принять эту ласку. Так меня никто никогда не трогал. Слишком интимно. По-взрослому бесстыже. Всё лицо пылало от смущения и возбуждения, и я не знал, чего во мне было в тот момент больше. Но я не пытался избежать его ласк, не пытался увернуться. Несмотря на свой молодой возраст, я понимал, что в близости мы должны были открыты друг другу. Я лишь жмурился от неловкости, мне казалось, что Такеши прекрасно видит и моё смущение и то, как я борюсь с ним тоже. Видимо решив не давать мне больше возможностей на раздумья, он потянул меня на себя. Чтобы не упасть Такеши на грудь, я перекинул через него ногу, встав на колени по обе стороны от его бёдер. Склонившись к нему, я отвечал как мог на поцелуи, которые теперь не были глубокими, позволяя мне дышать. Но дыхание всё равно перехватывало от его горячих рук на моих ягодицах. Он то сжимал половинки в ладонях. Вцепляясь крепко до боли, сводил их вместе. То ослаблял хватку, разводя их чуть в стороны, и начинал подушечкой указательного пальца ласкать мой непроизвольно сжимающийся анус. Мозолистая кожа раздражала нежные складки, но вызывала странные приятные ощущения, которые будто волны, расходились от его пальцев по низу моего живота. Ноги мои задрожали от напряжения. Я увернулся от нового поцелуя и закусил губу, сдерживая стоны, а он шептал мне горячо на ухо. — Не сдерживайся, Хаято. В этом нет необходимости. На этом этаже мы с тобой только вдвоем. Моё имя в его устах звучало невероятно. Оно будто играло всеми оттенками его чувств ко мне. Стыд, удовольствие, безумная радость от близости с любимым мужчиной и невероятность всего происходящего с нами кружили мне голову.Чувства переполняли меня и рвались наружу. И Такеши своим взрослым бесстыдством этому потворствовал. Я сдерживался, потому что мне было стыдно стонать. Не по мужски это что ли. Но Такеши рушил мои ложные стереотипы своими неугомонными пальцами. Короткие обломанные ногти слегка карябали внутреннюю поверхность моих бедер, заставляя непроизвольно вздрагивать в его хватке. Его руки вызывали удовольствие у моего тела там, где я и не мог предположить. Слишком хорошо, слишком откровенно. От его хождений вокруг да около, у меня снова наступила эрекция. Но Такеши будто специально не прикасался больше к моему члену. Когда его ладонь легла на мою и без того подобравшуюся мошонку, нежно массируя её круговыми движениями, я больше не мог держать обкусанные губы сомкнутыми. Рот мой открылся, исторгая первый стон. И мне было всё равно, как это звучит или выглядит со стороны. Все мои ощущения сосредоточились на его пальцах, которые настойчиво ласкали самое невозможно напряженное начало моего мужского естества. Член мой напрягся почти до боли, требуя высвобождения, но по какой-то причине Такеши не давал мне его, как раньше. Я стонал и не мог остановиться. Какое там «не сдерживайся», это просто невозможно было сдержать. Все мысли о приличиях и чувство смущения, оставили меня. Всё затмило желание, так умело распалённое им в моём неопытном теле. В первые для меня это было так, настолько сильно. Обычно я не утруждал сам себя воздержанием, физиологические потребности решая быстрым дрочевом, как и все подростки. Просто, чтобы не мешало. Но его «просто» - это было там в первый раз, у стены, чтобы теперь вот так поднять градус возбуждения и я смог его выдержать. Я не помнил, как Такеши выбрался из-под меня, подхватил на руки и отнёс к кровати. Рывком стянул футболку, позволяя прохладному воздуху немного охладить моё тело. Какое-то время я был один, постепенно приходя в себя. Моё тело так стыдливо вначале принимающее его ласки, теперь остро ощущало их отсутствие. Я мог бы протянуть руку, чтобы помочь себе сам, как уже привык это делать, но что-то останавливало меня. И этим чем-то было гораздо большее желание снова ощутить его ласки, кончить от его настойчивых прикосновений. Раскинув руки в стороны, я застонал раздираемый желанием скорейшего высвобождения и ожиданием, пока его умелые руки дадут мне его. Но я ошибся. Это были не руки, вернее в этот раз не только они. Я почувствовал, как под весом мужского тела рядом прогнулся матрас. Такеши подтащил меня к краю и опустился на колени, словно я был для него божеством. И божество это через пару секунд было облито какой-то странной субстанцией напоминающей детское масло. Я точно определил это по запаху. В моем времени у мелкого Ламбо были проблемы с сухостью кожи. И эта «тупая корова» постоянно ныла, жалуясь на дискомфорт. Даже Реборн начал терять терпение. Пришлось Бьянке спасать своего мужчину от нервного срыва. Так и появилось в нашем обиходе детское масло. Мне нравился его запах, ну и действие, конечно: Ламбо перестал, наконец-то, ныть. Но сейчас именно я был весь в этом масле. Теперь этот запах будет навсегда у меня ассоциироваться с крепкими руками Такеши, уверенно и бесстыже ласкающими снаружи и внутри моё тело. В моём случае это средство не помогало от раздражения кожи, а скорее его усиливало. Вёрткие пальцы проникали на всю длину, лаская и ощупывая. Они вызывали чувство наполненности и болезненного распирания. Но несмотря на всю его уверенность, я ощущал их трепетную дрожь в глубине себя. Взгляды наши встретились. И я вдруг понял, насколько он сам напряжён, что боится не меньше моего. Взрослые такие лгуны. Но кто-то из нас должен был изображать уверенность. Я потянул его на себя, желая уже прекратить эту агонию, но Такеши не поддавался. Он делал ставку на то, что разрастающееся в нас вожделение перекроет страх и нервное напряжение обоих. Он склонился к моему паху, вбирая в рот и без того налитый член полностью, до самого горла. Это был заговор его жаркого рта и длинных пальцев против моего ослабевшего тела. И это сработало. Его взрослая ставка. Я больше не мог думать. В тот момент меня совсем оставили волнения, и я позабыл значение самого слова «неловкость». Стыда я тоже не ведал. Бедра мои устремлялись ему навстречу снова и снова. Он заглатывал меня раз за разом, одновременно трахая мою раскрывающуюся под его пальцами дырочку. Мне не потребовалось много времени. Я изогнулось в его руках, как-будто больше себя не контролировал. Вновь наступивший оргазм прошёлся судорогой по всему телу, забрав последние силы. И только после этого, когда я был максимально расслаблен, Такеши вошёл в меня. Его крепкие руки подхватили мои бедра, облегчая проникновение. Словно со стороны в своей эйфории я наблюдал, как бугрились под моим весом мышцы на его предплечьях, как по вздувшимся на крепкой мужской шее венам медленно стекали капли пота. Такеши с беспокойством всматривался в моё лицо, с каждым плавным осторожным толчком проникая всё глубже. Он старался сдерживаться, но я понимал, насколько тяжело ему это даётся. Его член распирал меня изнутри, твердый и горячий. Это дарило мне ощущение нашего единения. Может я испорченный, пошлый и бесстыжий, но я хотел его внутри себя. Осознание его проникновения наполняло меня удовольствием с примесью боли, пропитывало, проникая в каждую мою клетку моего тела, в каждый закоулок моей души. Чувство невероятного счастья затопило всё моё существо. Как-будто я получил всё и сразу. Единение наших тел и взаимность чувств, большего мне и не нужно было. Истощённый морально шквалом собственных чувств, на пределе физических возможностей своего тела, сейчас я ощущал себя бестелесной тряпичной куклой в его крепких руках, но я знал, что он никогда не позволит мне "упасть". Можно ли было от счастья потерять сознание. В тот момент мне казалось, что можно. Я не смог бы описать словами это моральное удовлетворение от единение наших тел. Я почти радовался той тянущей боли, что вызывало его скольжение внутри меня. Она приводила меня в чувства, возвращала к реальности. Служила подтверждением того, что всё происходит на самом деле, что это не плод моего больного воображения. Я видел, как шевелятся его губы, но звуков не слышал. — Хаято? Хаято? Думаю, он звал меня по имени. Я улыбнулся ему, давая понять, что всё в порядке. Сил моих хватило на то, чтобы приподнять свои бедра ему на встречу, сжимаясь насколько было возможно вокруг его члена. От усилившейся боли в уголках моих глаз выступили слёзы. Такеши дернулся, с глухим стоном наполняя меня своей влагой. Я был абсолютно счастлив… Потом темнота поглотила меня. Утром меня разбудил искусственный свет солнца, льющийся из имитации окна. Как и настоящее солнце, его невозможно было отключить, но можно было задернуть имеющиеся занавески. Я пошевелился, пытаясь встать, чтобы приглушить яркий свет, но меня остановили объятия Такеши. Некоторое время я всматривался в его лицо. Он ещё спал, но даже во сне продолжал крепко обнимать меня. Я снова пошевелился и услышал его сонное: — Ты куда? Улыбнувшись, я ответил ему тихо: — Занавески прикрою. Он угукнул в ответ и добавил: — Давай ещё поспим. Сегодня был выходной и на всей базе стояла тишина. Народ отсыпался, кто после утомительных тренировок, кто после сложных заданий. Какие-то из них были с успехом выполнены, какие-то нет. Но главное, что ребята возвращались живыми домой. А остальное можно было исправить. По воскресеньям семейный завтрак начинался в обеденное время. Да, нашим девчонкам тоже надо было поспать. Очень непросто было готовить на такое количество народа. Не беспокоясь по этому поводу, я задёрнул занавески, проверил на всякий случай — заперта ли дверь и вернулся в объятия Такеши. Он прижался ко мне со спины, повторяя контуры моего тела и крепко обнял. Я, привыкший к жаре, итальянский паренек, который мёрз в этой их Японии большую часть года, наслаждался теплотой его тела. Честно говоря, мне хотелось мурчать от удовольствия. Это было даже лучше, чем секс. Кстати, о сексе. Такеши придвинулся ко мне чуть ближе, и я почувствовал его стояк, который упирался мне в поясницу. Я замер в его объятиях, тело непроизвольно бросило в пот. Как бы не хотел, я не мог сейчас удовлетворить его потребности. Прошлая ночь, как бульдозер проехалась по моему телу. Заметив моё напряжение, он усмехнулся мне в затылок: — Испугался? Его чуть хриплый со сна голос звучал чертовски сексуально. Я даже зажмурился, не позволяя себе поддаться ситуации. Но мурашки разбегались по моему затылку, плечам и шее. — Не бойся, — улыбка слышалась в его голосе. — Солдат ребенка не обидит. — Ага, — неуверенно отозвался я и зарылся поглубже в его объятия. — Как ты себя чувствуешь? — Так себе, — отозвался я еле слышно, краснея ушами, потому что снова вспомнил события прошлой ночи. Он вздохнул с сожалением: — Ты помнишь, что упал в обморок? Я кивнул, буркнув: — Извини. — Это я должен извиняться. — Такеши поцеловал меня в макушку, вздыхая. — Ты так напугал меня, Хаято. Я совершенно не знал, что делать. Хорошо, что это был простой обморок, а если бы какие-то внутренние повреждения или ещё хуже кровотечение. Я мотнул головой: — Просто… это было… — Да, ни фига не просто...я уже хотел Реборна звать. — К моему остывающему телу? — я живо представил себе эту картину. — Не драматизируй. Мне смеяться больно. И что бы он тебе сказал? Что ты меня затрахал? Но Такеши был серьёзен: — Почему ты не попросил меня остановиться, если было слишком больно? Я развернулся к нему, в ответ обнимая за шею: — Это не поэтому произошло… — я никак не мог подобрать слова, чтобы описать то своё состояние, а он продолжал винить себя. — Я должен был предположить такое. Больше не стоит… Не удержавшись, я усмехнулся сквозившей в его голосе панике : — Что, больше никогда-никогда? — Чего смеёшься? Я думал — ты умер. Тут я начал по-настоящему смеяться, сотрясаясь в его объятиях всем телом, прекрасно чувствуя, что моей пятой точке это не нравится: — От этого не умирают. — Ну, ты бы мог стать первым, — он обнял меня крепче. — Тело болит? Я честно кивнул. — Так и должно быть, Хаято. Телу нужно время, чтобы привыкнуть. — Ну, вот. Привыкнуть — звучит куда лучше, чем никогда-никогда, — я перестал улыбаться. — Но время? Ты же знаешь, что его у нас нет, — мне стало невыносимо грустно. — Ну, у нас было вчера и есть сегодня. Разве это не замечательно? На самом деле, Хаято, все люди в мире так живут, не зная, что будет завтра. — А если завтра тебя не станет? Если ты исчезнешь? — Ну, я же не умру. Я просто поменяюсь местами с собой из прошлого. Не драматизируй, как сам же мне посоветовал. Тот я всё ещё твой друг. — Вот именно. И тот ты ничего не знает о твоих теперешних чувствах. Он прижался лбом к моему лбу, заглядывая в глаза: — Знает, Хаято. Ты забыл мои слова, что я люблю тебя вот с этого возраста? Тот я уже любит тебя. — Тогда почему ты никогда не говорил мне об этом в моём времени? — мои глаза наполнились слезами. — Я боялся. Не мог так рисковать. Ты бы наверняка меня отверг и высмеял. Напомню тебе, что мои опасения вполне обоснованы. Это доказывает то, что когда ты прибыл сюда, на десять лет вперед, ты не испытывал ко мне чувств и ты взрослый из моего времени тоже их не испытывал. — Но ты любил меня тогда и сейчас любишь, — голос мой дрогнул. Я очень старался позорно не расплакаться от обиды за его безответные чувства. — Да, — шепнул он и нежно прижался губами к моему лбу. Слезы всё-таки потекли по моим щекам. — Хаято, существует множество параллельных вселенных. И та, в которой мы сейчас, в которой ты узнал о моих чувствах, проникся ими, всего лишь один из вариантов. — Ты можешь любить меня не во всех? — с какой-то странной извращенной надеждой спросил я, пряча лицо на его груди. Такеши снова обнял меня: — Могу, наверное, но честно говоря не особо в это верю. — И мы везде так и остаёмся с тобой друзьями? — Скорее всего да. Наверное, такая наша судьба, Хаято. — Он говорил очень спокойно, как давно смирившийся человек. — Именно поэтому я сейчас так счастлив. Так благодарен этому ответвлению вселенной, твоему скачку во времени, самой ситуации, что позволила тебе узнать о моих чувствах. — Такеши, — прошептал я тихо, — мне страшно подумать, что шанс быть вместе у нас есть только в этой одной из множества параллельных вселенных. Даже не во всей вселенной, а лишь в непродолжительном временном сбое этой вселенной. — Наверное, это ваш скачок во времени виноват. Он вызвал какое-то искажение этого мира. Потому что такое коллективное перемещение во времени, пусть даже с заменой, не могло пройти без последствий. — Но вселенная снова изменится, когда здесь появишься ты из прошлого. Я ощутил его кивок: — Да, Хаято. Развитие пойдет дальше своим ходом. — Почему ты говоришь, что наша судьба не быть вместе? Ведь мы должны были переместиться в твоё время все вместе. Так было задумано. Он снова кивнул: — Да, развитие бы пошло сразу по тому пути, по которому пойдет после моего исчезновения. Робкая надежда затеплилась в моём сердце: — Ну, вот. Разве то, что ты из моего времени до сих пор здесь не появился, это не судьба? — Ты такой милый, — Такеши поцеловал меня в висок. — Думаешь, что этот сбой и есть шанс, который посылает нам судьба? — Да. Я много об этом размышлял. И я действительно так думаю. — Ну, значит, не всё потеряно, — он откинул одеяло, подгоняя меня выбираться из кровати. — На этой позитивной ноте пойдем пить кофе. По понятным причинам с кровати я поднимался несколько дольше, чем Такеши. — Но девчонки по воскресеньям поздно встают. Завтрак ещё, наверное, даже не начинали готовить. — Вот и отлично, — он запахнул нашу измятую постель покрывалом. — Позавтракаем вдвоем. Это будет романтический завтрак на двоих. — Да? А кто будет его готовить? — Я, — уверенно заявил Такеши, пряча улыбку в уголках губ. — Ты умеешь готовить? — Ну, блин, обижаешь. Я и раньше умел готовить. У нас же с папой свой ресторан. — Такеши, кому ты это рассказываешь! — забыв о своих волнениях на какие-то время, я прыснул от возмущения. — Твои роллы всегда разваливались в палочках у посетителей. Отец в качестве извинения не брал с них плату за обед и потом гонял тебя скалкой по кухне. — Вот всё-то ты помнишь, — он скривился, скрываясь в дверях ванной. — У тебя с готовкой выходило лучше, — донеслось изнутри уже под шум льющейся воды. — Да, выходило, — произнёс я себе под нос, а ему крикнул, — но завтрак я готовить не буду. «И так всё болит», — закончил мысленно. — Я сам приготовлю. Я прокачался в этом деле. Пришлось научиться. — Шумел из ванной Такеши, перекрикивая шум льющейся воды. — Вот заодно и попробуешь. Теперешнему тебе нравилось. «Теперешнему мне…» Я сидел и думал, сколько всего помнит он о нас, чего не знаю я. Этот скачок настоящий провал в наших отношениях. Теперешний я не знаю о Такеши очень многого, вот хотя бы о том, что он научился сносно готовить. Всё так запуталось. Он вышел быстро, уступив ванную мне. — Ополоснись быстро под душем и пойдем на кухню. Я кивнул, соглашаясь, потому что мне очень хотелось этот романтический завтрак на двоих пока остальные не встали. Но тело моё мечтало о тёплой ванне, чтобы снять мышечное напряжение. Взяв себя в руки, я насколько мог быстро залез под душ. Кое-как разместившись за столом на своей болезной пятой точке, я засмотрелся в имитацию окна, предоставив готовку Такеши. Я всё гонял мысли по кругу, пытаясь найти для нас выход. Там за окном в солнечной долине текла река и семья оленей спустилась к водопою. Я смотрел на открывающийся вид невидящим взглядом, думая о своём. Из задумчивости меня вывел стук, поставленных на стол кружек с ароматным кофе. Такеши спросил: — Вот скажи, Хаято, кому в голову пришла мысль разместить здесь такой вид из окна? Даже не знаю, как это назвать. Безвкусицей разве. Чем городские пейзажи-то не устроили? Я улыбнулся и кивнул, глядя как маленький олененок шевелит ушками: — Согласен. Это так же сюрреалистично, как наша с тобой ситуация. Такеши вздохнул: — Не думай об этом, — и пошёл за тарелками с приготовленной едой. Я не видел, что он там готовил, но когда он поставил передо мной тарелку, меня разобрал смех: — Такеши, ты же сказал, что прокачался в готовке. — Ну, да, — он кивнул с важным видом, игнорируя мой смех, и уселся напротив, тоже наблюдая за пасущимися возле реки оленями. Я снова засмеялся: — Это же просто яичница, даже не рулет! Яичница с жаренной колбасой и тост. — Главное, чтобы было вкусно. Теперешнему тебе нравится, когда я готовлю. — Я настолько стал непритязателен? — Ага, — Такеши принялся за еду. Я взял в руки кружку и снова посмотрел «за окно». Олени мирно паслись, речка текла, и до нас даже доносилось журчание её воды по камням. — Такеши? — М? — отозвался он с набитым ртом. — Вот ты меня в прошлом любишь. Он кивнул. — И я теперь знаю об этом. Он снова молча кивнул, пытаясь понять к чему я клоню. — Но проблема в том, что ты не знаешь о том, что я знаю о твоих чувствах ко мне. И я не смогу тебе сказать об этом. Могут произойти непредвиденные изменения в будущем семьи Вонгола. Он снова кивнул, молча дожевал и изрёк: — Тавтология. Не смотря на серьёзность вопроса, я вытаращил на него глаза. У Такеши учёба всегда шла туго: — Ну, точно прокачался! Он засмеялся, оценив мою реакцию, и взял меня за руку. Губы его ещё улыбались, но по глазам я видел, что он был серьёзен, когда произнёс: — Нет, Хаято, проблема в том, что чувствуешь ты ко мне. Как взрослый человек я понимаю, что секс между людьми может быть по разным причинам. Может, ты жалеешь меня, растроганный грустной историей моей безответной любви к тебе. Может, у тебя самого играют гормоны, а тут подвернулся я. Может, тебе понравилось моё тело. Ты всегда любил наблюдать за моими тренировками с катаной. Может, виной твой юношеский интерес к однополому сексу. Или тебе просто было скучно. Я задохнулся от возмущения, слушая его, и не знал, что сказать в ответ. Взгляд мой застыл на наших соединенных руках. Он сжимал мою руку крепко, словно боялся, что я захочу её вырвать. Пока я боролся с собственными нахлынувшими эмоциями, Такеши продолжил, и по его дрогнувшему голосу я понял, насколько тяжело ему это даётся: — Хаято, в моей голове сейчас существует столько этих «может»! И как взрослый я приму любое из них, озвученное тобой. Ты молод, и я не имею права на тебя давить. Но, пожалуйста, ответь мне честно, почему ты поступил так, как поступил. — Опять тавтология? — я попытался улыбнуться ему в ответ, но улыбка вышла горькой. — Может и она, а может и нет, — взгляд его был прикован к моему лицу в ожидании ответа. Я подумал — это несправедливо, что он ничего не знает о моих мотивах. Наверняка, это мучительно. Ведь Такеши мог только предполагать, что у меня появились к нему чувства. Предполагать на основании того, что я серьёзный парень и не сплю с кем попало. А на самом деле есть множество этих самых «может», как он и сказал. Но Такеши заслуживает уверенности, заслуживает знать правду. Изображение за окном казалось замерло, а может это я застыл в столь важном для меня моменте. Я не мог заставить себя ответить на его проникновенный взгляд. Он прав, я молод, и эти бушующие чувства мне в новинку. Я не знаю, как обуздать их, не то, что правильно выразить. Они непрошенные, как незваные гости. Они не подкрадывались постепенно, давая время свыкнуться, а обрушились, как цунами, погребая под собой и затягивая в водоворот. И самое страшное, что они останутся со мной, когда я вернусь в своё время. Эти чувства, события, они все останутся со мной. Такеши тоже будет о них помнить, будет вспоминать каждый раз, когда увидит взрослого меня, не испытывающего к нему чувств, и не догадывающегося о его чувствах. Я крепче обхватил его ладонь своей похолодевшей и поднёс к своему лицу. Сказал, глядя не ему в глаза, а лишь на наши переплетённые пальцы: — Такеши, «может» существует много вариантов, как и параллельных вселенных. Ты прав. Но этот непродолжительный временной сбой только один, и он только наш. В нём я полюбил тебя. И хотя это сложное чувство пугает меня до чёртиков, я хочу сохранить его и забрать с собой в моё время. Я прижался щекой к его ладони, закрыл глаза, сглатывая противный ком в горле, который мешал мне говорить: — Я молюсь нашей беспощадной судьбе только о том, чтобы у меня появилась возможность рассказать всё тебе в нашем прошлом. Когда я закончил, он ничего мне не ответил, но я услышал сдавленный вздох, слетевший с облегчением с его губ и лишь его пальцы ещё крепче уже до боли сжали мою руку. У меня самого словно гора с плеч свалилась после объяснения. Всё так же избегая его взгляда, потому что мне было стыдно за собственные слова, я принялся за еду. И это действительно был самый вкусный завтрак в моей жизни. Завтрак приготовленный его руками.