My Medicine

— Зачем тебе все это? Ты решил сменить холст на стены? — Темноволосый парень кивнул на большой бумажный пакет, который только что принес и поставил у тумбочки в палате своего друга. — А альбом там есть? — Я взял все, что только смог. — Спасибо, Зейн. Гарри продолжил что-то рисовать в своем блокноте, пока брюнет внимательно за ним наблюдал. Стайлс не очень хотел видеть его, но сейчас парню требовались некоторые необходимые вещи, которые мог принести только Зейн, не вдаваясь в подробности, зачем кудрявому все это вдруг понадобилось. — Как ты себя чувствуешь, дружище? — Неплохо, спасибо. — Эй, посмотри на меня, Гарри. Перестань отворачиваться, черт возьми. Я хочу, чтобы ты мне все рассказал, слышишь? Если бы ты не молчал, то не был бы сейчас здесь. Зачем ты сделал это? Зачем? — Парень немного вспылил, беря запястья Стайлса и сильно дергая того за руки. Он слишком долго не видел своего друга, слишком много надумал себе. И это были далеко не самые приятные мысли. Он не хотел терять лучшего друга. Он бы просто не смог, не вынес. И было чертовски больно услышать в телефонной трубке заплаканный, дрожащий голос его матери поздно вечером, и узнать, что один из самых близких ему людей больше не хотел жить. — Я говорил, Малик. Сколько раз я говорил, что мне тяжело? Что сложно и больно? Меня никто не хотел слушать, — достаточно спокойно ответил Гарри, но венка на его шее все же вздулась от напряжения и обиды. Зейн ничего не успел возразить, так как в дверь постучали, и в палату зашла психиатр в сопровождении лечащего врача Гарри. Брюнету пришлось прикусить себе язык, чтобы не начать говорить что-то неподходящее и неуместное при посторонних людях. — Тебе пора, Малик. Увидимся позже. Зейну ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть и покинуть помещение, находясь в ужасном, просто катастрофически паршивом состоянии и с горьким осадком на душе. — Нам нужно поговорить с тобой, Гарри, — не ходя вокруг да около, начал доктор. Он явно нервничал, но прекрасно держал себя в руках. Его нервозность выдавали лишь немного подрагивающие длинные пальцы, которые врач безрезультатно пытался спрятать в карманах больничного халата. — Все дело в том, что ты познакомился с Луи, а он, как ты знаешь, не самый легкий пациент в нашей клинике. — Он нормальный, вы просто не понимаете. - Начал настораживаться и защищаться Гарри. Он уже третий день выходит в коридор и дежурит у соседней двери, чтобы попасть к Луи и наконец-то увидеть его, но парня просто напросто не пускают. — Я согласен, есть пациенты с диагнозами куда сложнее, но они выздоравливают. Каждый день им становится лучше, а каждую неделю мы выписываем как минимум одного полностью здорового человека. Но Луи... — Что Луи? — Гарри, послушай доктора и не перебивай, пожалуйста, — вставила свое слово психиатр, многозначительно поднимая брови. — Спасибо. В общем, ему не становится лучше. — Вот именно. — Гарри! — Извините. Я больше не буду, можете продолжать. Врач тяжело вздохнул и потер переносицу, спуская очки чуть ниже на нос. — Мы не хотим, чтобы ты усугублял ситуацию, понимаешь? Мы точно не знаем, как он может отреагировать на вашу дружбу. Не можем предсказать, как он будет себя вести. Его никто не может понять, он закрывается ото всех людей, что пытались до него достучаться. — А его мать? Вы дали Джоанне возможность помочь ему? Доктор нахмурился, скрепляя пальцы в замок и сильно меняясь в лице. — Ты знаешь об этом? — Я познакомился с ней пару дней назад. Почему вы не даете ей шанс? — Я уже объяснял и не собираюсь повторять это в сотый раз. Просто запомни одну вещь – не подходи к Томлинсону и не усложняй ситуацию, понял? Гарри перевел взгляд с мужчины на психиатра и заметил недоверие в ее глазах. Возможно, она считала по-другому и была не согласна с такими методами лечения. Или знала, что чего бы не пообещал сейчас Гарри, он не собирался сдерживать свое слово. И, в общем-то, она была права. — Ладно. — Вот и договорились. — Луи лежал на своей холодной постели, сильнее кутаясь в тонкое одеяло. Ему было очень холодно. На улице разыгралась нешуточная метель, и парень готов был поклясться, что его горло воспалилось и покраснело, потому что глотать становилось все труднее с каждой минутой. А это означало, что болезни не избежать. Он тяжело вздохнул, подчиняясь судьбе и вдыхая единственный приятный запах в этой больнице – запах свитера Гарри. У Луи был очень слабый иммунитет. Любой продувной ветер – и его уже трясет, а голова начинает гудеть, как будто мимо него, один за другим, проезжают сотни грузовых поездов. Томлинсон отвернулся к стене и закрыл уставшие глаза. Где-то там, за стеной, всего в паре метров, лежит Гарри. Почему он больше не приходит? Почему больше не говорит с ним? Луи хотелось снова ощутить тепло его рук, увидеть красивые зеленые глаза и кудри, неловко уложенные в творческом беспорядке. Гарри был единственным человеком, кто пришел к нему просто так. Не ради того, чтобы начать лечить его или узнать, что же с ним случилось. Он пришел, потому что...пришел. Из обычного человеческого любопытства. Но и этого Луи было достаточно. Может, он сделал что-то не то? Хотя он даже не знает, что нужно делать, когда знакомишься с человеком. Что следует говорить, куда смотреть и куда девать руки. Все это не было для Луи чем-то, что он мог делать и в чем практиковался ежедневно. Все эти три года он встречал лишь врачей да психиатров, все время норовивших понять его или, как они говорили, «помочь». Луи и сам не знал, как помочь самому себе. Он был потерян, оторван от мира и очень слаб. Иногда ему надоедало собственное бессилие, и он начинал паниковать, а затем случался приступ. Сегодня он не чувствовал что-то подобное, но ему было страшно. Страшно, что так и пройдет вся его оставшаяся жизнь. В этих четырех серых стенах. Серых. Серых стенах. В одиночестве и болезни. Нет, уж лучше вообще не жить. Луи начал тихонько плакать, даже и не думая вытирать градом льющиеся из глаз слезы. Они просто падали на подушку крупными солеными каплями. Ткань за несколько минут стала полностью мокрой, а нос Томлинсона перестал дышать. Его заложило. Парень вдыхал и выдыхал ртом, обнимая самого себя руками и пытаясь успокоиться. В палате послышался звук открывающегося замка. Луи даже голову не повернул, чтобы посмотреть, кто на этот раз пришел его лечить. Он еще сильнее замотался в одеяло и уткнулся носом в ворот свитера Гарри. Слух различал мягкие шаги, приближающиеся к кровати. Кто-то ласково погладил его по голове и запустил пальцы в спутанные волосы. Никто раньше так не делал, и Луи развернулся, чтобы посмотреть, кто же успокаивает его и проявляет такую несказанную нежность. Потому что, да. Это было чертовски успокаивающе. — Гарри? — Привет, Луи. Прости, что так долго не приходил. — Ничего. Я рад, что ты здесь. — Я тоже рад снова увидеть тебя. Гарри нахмурился, когда увидел заплаканные глаза шатена, но ничего не сказал. Он стер оставшиеся на ресничках слезы и заботливо погладил Томлинсона по щеке. — Ты сам открыл дверь ключом? — Да. — Не думал, что так можно. — Ну. — Гарри смущенно улыбнулся и пожал плечами. — Так, в общем-то, и нельзя. Мне пришлось немного поиграть в шпиона, чтобы добыть этот злополучный ключ. — Парень деланно вздохнул, а Луи радостно улыбнулся ему в ответ. Он, правда, улыбнулся своей самой искренней улыбкой, на которую только был способен. Ведь никто не делал ради него чего-то подобного прежде. Если подумать, ради него вообще никто ничего не делал. — Тебя же накажут. — Ничего страшного, что они могут? Тем более я кое-что принес тебе. Парень поставил на колени большой бумажный пакет и начал доставать из него по очереди какие-то цветные баночки и бутылочки. Луи пришлось сесть в позу лотоса, чтобы внимательно следить за действиями Гарри. — Что это такое? — Это краска, Лу. Мы будем избавляться от этих серых стен. Гарри просиял, полностью довольный своей идеей, и встал с кровати, подав руку Луи и помогая ему подняться следом. — Откуда начнем? — А разве они не все одинаковые? — Просто у нас не очень много времени, понимаешь? Где-то полтора часа, не больше. Луи кивнул, опуская голову. Почему все самое приятное и хорошее должно заканчиваться, даже не успев, как следует, начаться? Это совсем нечестно и жутко несправедливо. Гарри несмело приобнял шатена, утыкаясь носом ему в шею, и улыбнулся, когда почувствовал руки Томлинсона на своей талии. Луи доверял ему. — Тогда мы просто обязаны успеть. Парни расстелили несколько старых газет вдоль всех стен и начали придумывать, что бы такое нарисовать. Луи полностью положился на вкус кудрявого, потому что в отличие от него, тот хоть что-то в этом понимал. Да, и говоря честно, шатену было все равно. Лишь бы не серый, не этот ненавистный ему серый цвет. Когда все было решено, Гарри показал Луи, как правильно и безопасно нужно обращаться с баллончиком, а Луи был безмерно счастлив, как никогда прежде. Он неумело управлялся с распылителем и весь пачкался, когда использовал кисть. Это было настолько весело и захватывающе, что он даже не заметил, как начал хохотать. Никогда раньше он так громко и искренне не смеялся - просто не было повода радоваться. А в тот момент он чувствовал себя таким живым, таким радостным, что на какое-то мгновение даже забыл обо всех своих невзгодах. Гарри же смешил его до боли в животе, мастерски выводя какие-то странные линии, которые позже вырисовывались в некое замысловатое изображение. Луи распылял краску на выделенной ему стене напротив кровати, даже не задумываясь о том, сочетаются ли цвета друг с другом или нет. Он просто выбирал понравившийся баллончик и смело смешивал краски. Когда шатен случайно измазал себе лоб обычной акварелью, зачем-то принесенной вместе с другими вещами в пакете, то Гарри, недолго думая, сделал еще несколько мазков на его щеке и на лбу. Томлинсон, войдя во вкус и чувствуя себя совершенно обычным парнем, развлекающимся со своим другом, нарисовал Гарри усы и точку на кончике носа так, что кудрявый стал похож на милого котенка из детского, диснеевского мультика. Все их руки были испачканы в краске, их волосы и лица были испачканы в краске, даже одежда и свитер, который Луи отказывался снимать, тоже были полностью покрашены. Закончив работу, оба парня уселись на кровати и разглядывали результат своего недавнего труда. В палате была невесомая тишина. Луи лежал на коленях у Гарри, а тот перебирал его цветные спутанные волосы. Кое-где - красные, кое-где - зеленые, а где-то - желтые. Луи взял правую руку Гарри за запястье и провел пальцем по тонкой светлой коже и выпирающим венкам. — Зачем ты сделал это? — Он указал на хорошо заметные шрамы, еще не успевшие до конца пройти. — Мне было больно и страшно. — И одиноко? — И одиноко. Гарри ожидал, что Луи спросит, что у него случилось, но тот лишь соединил их пальцы в замок и положил его на свою грудь. — Ты хочешь знать, почему мне было страшно? — Если ты сам хочешь мне рассказать. Я понимаю, что тебе надоело, когда каждый человек, которого ты встречаешь, пытается обо всем этом узнать. Можно подумать, тебе мало собственных мыслей и переживаний, которые ты не можешь просто взять и выкинуть из своей головы. Я знаю это, Гарри. — Шатен провел свободной рукой по подбородку кудрявого и спустился чуть ниже к ключицам, ласково щекоча нежную кожу холодными пальцами. — Тебя отправляли к психиатрам, да? — Ты даже не представляешь, как много их было. Луи встал с колен Гарри и сел напротив него так, чтобы лучше разглядеть его бледное, но очень красивое лицо. — Тебя отправляли к ним без твоего согласия? Гарри кивнул, невольно протянув руку и потрепав Томлинсона по взъерошенным волосам. Сейчас парень был совершенно нормальным, живым, подвижным. Почему никто, кроме него, не желает видеть его таким сильным и здоровым всегда? Почему? Почему? Почему? В его голове промелькнула мысль, что когда закончится это их совместное времяпровождение, Луи вновь закроется и никого и близко к себе не подпустит. Пусть, если ему так легче, только бы не стало хуже. — Мама думала, что поступает правильно, а мне не нужны были все эти врачи. Я просто хотел немного понимания с ее стороны, но она не хотела меня слушать. — Твоя мама делала все, что могла и, по крайней мере, она у тебя есть. — Луи опустил голову, разглядывая собственные пальцы и стараясь не подавать виду, что его это вообще, каким-то образом, беспокоит. А Гарри хотелось закричать, что у Луи тоже есть мама, что у него есть и сестры, и семья. Ему хотелось все-все ему рассказать, объяснить, но его перебили на том самом моменте, когда он собирался произнести все эти мысли вслух. — Гарри, открой дверь, я знаю, что ты здесь. — Грубый и злой голос врача тут же вывел обоих парней из своего собственного маленького мирка. Гарри вздрогнул от неожиданного стука и крика и непроизвольно притянул Луи к себе, как бы защищая его и не давая в обиду. — Мы должны открыть, Лу. Я говорил, что у нас не так много времени. — Я знаю, — тихо прошептал Луи и невесомо прикоснулся к теплым губам Гарри. Не поцелуй, нет, лишь прикосновение. Шатен не знал, увидит ли он еще когда-нибудь этого одинокого, как и он сам, паренька, поэтому хотел запомнить все, что с ним связано и все, что только мог. Гарри на ватных ногах поднялся с кровати и приблизился к двери. Его рука уже прикоснулась к ключу, и он в последний раз оглядел эти стены уже не серой, а яркой и задорной комнаты. Такой, какой должен был быть ее хозяин, а после перевел взгляд и на Луи. Он был прекрасен. Он был счастлив, жив и красив. Как бы ему хотелось, чтобы Томлинсон был таким всегда, всю свою оставшуюся и, обязательно, долгую жизнь. Веселым, с озорной улыбкой и морщинками у глаз, радостный, забавный, смешной... Но все это останется лишь воспоминанием, потому что сейчас Луи вновь становился бледным, мрачным и как будто не живым с этими отрешенными, голубыми глазами и пустым, невидящим взглядом. От прошедшего часа в напоминание остались лишь стены и краска на его мягких, взлохмаченных волосах. Гарри открыл дверь, не зная, что его ожидает в ближайшее время, да и не очень-то беспокоясь об этом. Следующая мысль, которая будет сопровождать его дальше – это новая попытка пробраться к Луи, чтобы снова хоть на минуту увидеть его. — Гарри Стайлс, что ты себе позволяешь? — Врач был вне себя от злости. Его глаза гневно блестели, а руки сжимались и разжимались в кулаки. — Кто сказал тебе, чтобы ты и близко к нему не подходил? — Его зовут Луи. Луи Томлинсон. Не обращайтесь с ним так, как будто он - предмет, как будто не слышит и не понимает, что говорят люди вокруг него. Он тут, он сидит рядом в паре метров, а вы и понятия не имеете, что твориться сейчас в его голове, что он только что говорил и делал. Он жил, он был счастлив. Он улыбался. А вы никогда не видели его улыбки, и никогда не увидите. Гарри стойко выносил страшные, злобные крики, пока доктор выводил его из палаты Луи. Уже сидя на своей постели, он видел, как яростно открываются губы врача, как тот хмурит брови и краснеет от злости. Но Стайлс не услышал ни единого слова из того, что он только что сказал. Все, о чем парень сейчас думал – это Луи. Он до сих пор чувствовал прикосновение его мягких губ. Было ли это поцелуем? Наверняка, нет. Но как бы он хотел, чтобы это был именно он. — Гарри, если такое повториться еще раз, я буду вынужден запирать тебя так же, как Луи, понял? — Да, я все понял. Доктор покинул его палату, с силой хлопая дверью и оставляя парня в полном одиночестве наедине со своими мыслями.