My Medicine

« Нет, Гарри, я все еще сержусь на тебя. И перестань забрасывать меня письмами, а то наш добровольный почтальон просто напросто перестанет их носить. Сколько времени в день ты тратишь на то, чтобы написать мне? Потому что верхний ящик моей тумбочки уже наполовину заполнен твоими белоснежными листочками. Да, кстати, у тебя милый почерк, хотя чему удивляться? (это был комплимент, ага). Сегодня я чувствую себя нормально - ни головной боли, ни тошноты, все в порядке. Но зато мне скучно. Раньше, пока в моей жизни не появился ты, я не скучал. Потому что я просто не знал, как можно проводить свои дни по-другому, нежели, лежа в постели или глядя в окно. И это твоя вина, что я хочу почитать какую-нибудь новую книгу или поговорить с кем-то. Ты показал мне, как можно жить, а не просто существовать. Что значит радоваться и чувствовать это тепло в своей груди. Знаешь, как я развлекаю себя, когда мне становиться слишком одиноко? Я начинаю что-то тихо напевать себе под нос. Ты можешь подойти к стене и послушать – вдруг звук донесется и до тебя? Я бы хотел спеть тебе, Гарри. Когда-нибудь. Искренне твой, Луи». « Сегодня я понял одну очень важную вещь. В тот день я так и не рассказал тебе о том, почему я решил, что больше не хочу жить. Ну, или не могу жить. Ты обязательно узнаешь об этом, но я не хочу расписывать свои страдания, мысли и чувства на бумаге. Я уверен, что ты поймешь меня, поэтому давай дождемся встречи, и я все тебе объясню? Сегодня я думал об этом. И знаешь, мне кажется, что за то время, что я нахожусь здесь, я так сильно повзрослел, что даже сама идея распрощаться с жизнью кажется мне глупой. О чем я думал? Глупый, глупый мальчишка. Вот видишь. Говорю так, как будто это было не каких-то пару недель назад, и мне не семнадцать, а шестьдесят один. Хотя моей бабуле шестьдесят пять, и она называла меня маменьким сынком и нытиком, когда в прошлом году мы вместе поехали за город, и я испугался стаи летучих мышей. Она смеялась надо мной несколько дней, как будто я вновь вернулся в начальную школу. Это было ужасно. Но думаю, сейчас я был бы страшно рад увидеть ее. У нас определенно есть о чем поговорить. Она вдруг стала казаться мне невообразимо приятным и умным собеседником, у которого есть немалый жизненный опыт и занятные истории из прошлого. Как- то раз она рассказывала мне, как в молодости за ней бегали толпы поклонников, пытаясь обратить на себя хоть малейшее внимание, а она крутила ими, как только хотела. (Это странно, ведь мне было пять лет, и я все равно ничего не понял). Видимо, вся эта ситуация и, правда, вправила мне мозги. Ты обязательно должен с ней познакомиться. Я это устрою. Твой Гарри». «Сегодня мне было как-то нехорошо. Я стараюсь побольше спать и лежать, потому что как только я принимаю сидячее положение, моя голова думает, что я на американских горках. Это невыносимо. Она так кружится. Сейчас перед моими глазами твой рисунок. Помнишь, ты сказал, что он будет напоминать мне о тебе? Это было отличной идеей, так как я очень скучаю. Это отвлекает меня, но я продолжаю думать о том, что ты бы мог придти и поцеловать меня, к примеру. Это не дает мне покоя. Прости, что так мало. Это все головокружение. Обещаю исправиться. Искренне твой Луи». — Это так мило с вашей стороны позволить нашим детям общаться друг с другом, — чуть поджав губы, сказала Энн, обратившись к психиатру. — Да, я думаю, что Луи это гораздо важней, чем все те таблетки, которыми пичкают его каждый день. Гарри помогает ему намного больше, — с улыбкой поддержала женщину Джоанна. — Я не хочу вас пугать, но его амнезия может дать некоторые осложнения. — Что? Я не понимаю. — Джоанна взволнованно захлопала глазами, рефлекторно прижимая руки к животу. Энн ободряюще положила ладонь ей на плечо. — Мы не хотели вас пугать раньше времени, пока сами не были в этом уверены. Но сейчас все стало немного яснее. — Психиатр не могла смотреть ни одной из мам в глаза, поэтому сосредоточила все свое внимание на собственных пальцах. — Луи может лишиться разума, и это вполне реальный прогноз. Джоанна начала плакать, все еще не до конца понимая, о чем идет речь. Энн прижала кулак к губам, пытаясь сдержать испуганный вскрик. — Конечно, есть шанс, что все будет хорошо. И это примерно сорок процентов. Довольно неплохо, если взглянуть на статистику. — Какая к черту статистика? Вы говорите, что мой сын может сойти с ума, а я должна подводить жалкие расчеты? Нет, все, хватит. Я забираю его домой, Вы уже достаточно сделали. Ему нужно все рассказать. — Никто никому ничего рассказывать не будет, — послышался низкий мужской голос, и из-за угла вышел лечащий врач. — Вы лишь представьте, что будет твориться в голове у Луи, когда он обо всем узнает? Каков шанс, что все это не даст осложнения, и он сможет через все это пройти? — И что вы предлагаете? Всю оставшуюся жизнь держать его в неведении? Пусть думает, что у него никого нет, и он совершенно один? — Джоанна резко замолчала, скорчившись от неожиданной боли и приступа тошноты. — Я все равно заберу его домой... боже... хотите Вы этого или нет, — последние слова она буквально прошептала, держась за живот и тяжело дыша. Не стоило кому-то что-либо разъяснять, так как ее срок был уже довольно велик, а дата, поставленная врачами несколько месяцев назад, прошла еще на той неделе. Дети Джоанны решили появиться на свет прямо сейчас, и никто не мог этому помешать. Лишь сама мама не хотела, чтобы ее малыши появились в этой клинике. В скором времени она уже уставшая спала на кушетке в больнице, а ее муж, отчим Луи, спешно возвращался из командировки домой. « Как ты, Лу? Я боялся писать тебе, потому что не знаю в каком ты настроении. Мне все известно, прости. Прости, прости. Я не могу перестать извиняться. За что? Наверное, за то, что я здоров. Я не выношу того, что тебе больно. Не выношу, что все становиться хуже. Всего сорок процентов. Это мало? Конечно, мало. О чем я вообще? Как бы я хотел поговорить об этом. Многое спросить, посмотреть тебе в глаза. Только не унывай, ладно? И не злись. Я не хочу, чтобы ты разорвал эту записку. Твой Гарри». « Я не злюсь и унываю. Я просто распадаюсь на кусочки. Прости за эти сравнения. Глупости все это. То, что ты слышал – правда. Возможно, через несколько лет мой мозг перестанет запоминать даже самую простую информацию и превратиться в кашу. Я даже могу забыть свое собственное имя. И это паршиво. Но все же сорок процентов на моей стороне. Маловато, да? К сожалению, большего не дано. Но вдруг, сорок станет моим счастливым числом? Я так надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы я выздоровел. Напоминай мне об этом чаще, ладно? Вроде самовнушения. Спасибо. И еще кое-что странное... Это было похоже на сон, но это был не сон. То есть, я хочу сказать, что-то всплыло в моем воображении и тут же исчезло. Я не успел запомнить, что это конкретно было, и попытаться задержать это в своей памяти. Я помню, что-то было связано с водой. Такое мимолетное воспоминание. Может, это что-то важное? Вдруг поможет мне все вспомнить? Или я начинаю сам выдумывать, чтобы убедить себя, что не все потеряно. Чтобы подпитать чем-то эти жалкие сорок процентов. Я не хочу сходить с ума, Гарри. Я боюсь, что смогу причинить тебе страдания. Хотя я и так слишком пользуюсь твоей добротой, так что мне нужно как-то с этим расплачиваться. Искренне твой, Луи». « Лу, как ты сегодня? Я только что проснулся и решил написать тебе. Странно, да? Сейчас шесть часов утра, но меня не покидает какое-то гнетущее чувство, что что-то не так. Я надеюсь, у тебя все в порядке, и это лишь заскоки моей нервной системы. Говорят, что нервные клетки не восстанавливаются. А я каждый божий день теряю примерно по сотне. Когда все это закончится, ты будешь капать мне валерьянку и возить на специальные процедуры, чтобы я окончательно не превратился в параноика. Меня очень расстроило твое последнее письмо. Какого черта? Ты «воспользовался моей добротой»? Что за чушь ты там несешь? Я встаю по утрам и дышу прямо сейчас благодаря тебе. Ты помог мне понять, что я не один. То есть, что я не могу просто так думать лишь о самом себе и не замечать людей вокруг себя. Я люблю свою семью и теперь мне ужасно стыдно за то, что я мог бы причинить им такую боль, не спаси меня в тот раз врачи. Но давай просто забудем об этом, хорошо? Ладно. У меня нет для тебя никаких новостей, прости. Что я еще могу написать в этом глупом и пустом письме? Я бы хотел пожелать тебе доброго утра, потому что когда ты откроешь глаза, эта записка уже будет дожидаться тебя на твоей прикроватной тумбочке. И я хочу поцеловать тебя. Думаю, это второе мое самое сильное желание. Первое – я хочу, чтобы ты выздоровел. Береги себя, а я постараюсь перестать надумывать себе всякую ерунду, потому что сейчас я просто не в себе. Пусть все будет хорошо. Пусть будет хорошо. Всегда твой, Гарри». На часах было около двух, и Гарри в предвкушении ждал, когда же в дверях покажется психиатр и отдаст ему мятый клочок бумаги, весь исписанный кривым и чуть детским почерком Луи. Но она не появилась. Вместо этого парень услышал какое-то движение в коридоре, и его сердце странно сжалось из-за плохого предчувствия. Он быстро вскочил с постели и прижался к окошечку на двери, чтобы увидеть хоть что-нибудь. Но он ничего не видел. Это мучило и не давало спокойно дышать. Стайлс стоял у двери и прислушивался. До него донеслись отголоски чьего-то диалога: — Там сейчас его лечащий врач, думаю, его состояние стабилизировалось. — Все же сорок процентов это не сто или хотя бы восемьдесят. Бедный парень, сколько ему? — Не знаю. Двадцать? Говорят, он потерял сознание, а когда очнулся ничего и никого не узнал. За три года никаких изменений к лучшему. — Все были к этому готовы, так что неудивительно... Остаток разговора Гарри уже не слышал. В его голове мысли ясно выстраивались в линию цифр и знаков. Сорок процентов, три года, двадцать лет. Нет, этого просто не может быть. Кудрявый парень облокотился спиной о стену и медленно съехал вниз, невидящим взглядом смотря вперед себя. Он не мог поверить в то, что все, так славно построенное им за то небольшое время, которое они провели вместе с Луи, так легко и быстро рушилось прямо у него на глазах. Гарри сидел на холодном полу, пытаясь молиться или просто просить Бога о помощи. Он не знал ни одной молитвы, и, возможно, даже сомневался, существует ли Бог на самом деле, но сейчас все это было неважно. Он лишь шептал тихое, почти беззвучное «пожалуйста, Луи» и притянул колени к груди, роняя на них ставшую вдруг свинцовой голову. Через пару часов его обнаружила психиатр, зашедшая чтобы оповестить его о случившемся. Перед женщиной сидел бледный, худой и глубоко страдающий человек, в котором, казалось, вот-вот испариться что-то живое и останется лишь эта никчемная оболочка. — Гарри! — ее взволнованный вскрик привлек внимание парня, и он поднял на нее безжизненные и заплаканные глаза. — Что с Луи? — С ним все нормально, ради Бога, встань. После того, как Гарри вновь лежал на своей кровати, а психиатр крепко сжимала его руку в своей, ситуация немного прояснилась. — У него был припадок, Гарри. Сейчас все в порядке, он потерял сознание, но сейчас его состояние стабильное. — Меня пустят к нему? - Навряд ли. Может, я и смогу уговорить врача, но не раньше завтрашнего дня. Сегодня ему нужно хорошенько поспать. Гарри кивнул, закрывая глаза и утыкаясь лицом в подушку. С Луи все было относительно в порядке, и это все, что он хотел знать. Но главное слово тут «относительно». Насколько может быть в порядке больной человек? Гарри закутался в одеяло и через несколько часов заснул, просыпаясь лишь на следующее утро. Луи еле открыл тяжелые веки и обвел мутным взглядом свою небольшую палату. Заметив очертание какого-то человека, сидящего на кровати близко к его ногам и медленно поглаживающего его колено, парень тихо прохрипел, что хотел бы попить. У уха что-то стукнуло, а позже он уже смог сделать несколько жадных глотков холодной воды. — Лу, как ты себя чувствуешь? — Как будто меня пару раз переехали танком, а после высосали весь воздух из моих легких. В принципе, просто отлично, — он криво улыбнулся, потому что узнал этот голос. Голос Гарри. — Я так испугался, ты даже представить себе не можешь. — Почему, нет? Я тоже чуть не наделал... — О, Боги. Ты не исправим. — Гарри улыбнулся, и его лицо на минуту снова стало ясным. — Я не прочитал твое письмо, прости. — Ты еще прочитаешь. Да, я и сегодня собирался написать тебе, так что ты становишься должником по неотвеченным и непрочитанным письмам. — Я ужасный человек, — слабо рассмеялся Луи, а Гарри вдруг увидел его прекрасное лицо, с этими родными морщинками у глаз, с этими неповторимыми голубыми глазами, и слова сами слетели с его губ: — Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо знал, Лу. Не смей говорить, что ты плохой, слышишь? И выкинь эти мысли по поводу того, что я с тобой только из-за своей доброты. Я не добрый, Луи, я нет. А вот ты самый лучший и я... - Гарри вдруг почувствовал себя таким сильным, таким окрыленным и легким, как обычно описывают влюбленных людей в книгах. Он нагнулся ближе к лицу Томлинсона и прошептал практически ему в губы: — Я люблю тебя, Луи. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Эти слова соскользнули с его губ, пронеслись по воздуху, который вдруг стал горяч и осязаем, на секунду застыли в мыслях Луи и проникли ему в самое сердце. Затронули те жилки, о существовании которых он и не предполагал. А потом этот бесконечный поток нескончаемых слов. — О, Луи. Я, правда, люблю тебя. Боже, что я чувствовал, когда думал, что ты тут умираешь, а я там, взаперти без единой возможности снова увидеть твое лицо. Не знаю, как психиатр уговорила доктора пустить меня сюда. И я думаю, что нахожусь в неимоверном долгу перед ней. За все, что она сделала. У нее очень доброе сердце. — Неправда. — Луи протянул ладонь и прикоснулся к теплой щеке Гарри. — Мы оба у нее в долгу. Мы оба задолжали перед ней по уши. И я тоже люблю тебя, кудряшка. Люблю всем своим сердцем. — Я даже и не надеялся, Лу, я так... не знаю... что... — Просто поцелуй меня, глупый. — Луи потянулся чуть вверх, встречаясь сухими губами с теплыми и влажными губами Гарри. Их языки сплетались, а зубы стукались друг об друга, пока пальцы крепко переплетались в привычный замок, а сердца стучали с бешеной скоростью. — Прости, что напугал тебя, я не хотел. — Луи отстранился, вдруг вспоминая, как Стайлс испугался, услышав, что шатену плохо. — Просто пообещай, что не сделаешь этого еще раз. — Обещаю. Оба знали, что Луи не сможет сдержать свое слово. Оба позволили друг другу обмануться, и сами же поверили в эту ложь. Иногда мы даем обещания, которые не сможет потом сдержать. Так уж устроен человек. Вечно хочет больше, чем может получить.