Я люблю тебя, сестра!

Уже три недели меня не пускают в палату Пита. Ни угрозы, ни мольбы, ни просьбы не помогают. Единственное, что мне разрешили – наблюдать за ним из комнаты, в которой находятся его лечащие врачи. Чем я и пользуюсь в полной мере. Делли устроили выволочку за то, что она ночью пришла к Питу. Не столько из-за врачебных, сколько из-за нравственных причин: какое право она имела приходить к моему мужу (по законам Двенадцатого) ночью? Мне же, как беременной, спустили с рук шишку на голове сестры. Чёрт, знала бы, что они закроют глаза на этот поступок – приложила бы её сильнее! Но теперь поздно сожалеть об этом. Тем более, что в выигрыше всё равно я. - Знаешь, солнышко, наблюдаю за тобой и до сих пор не верю, что ты беременна. Я поворачиваюсь к Хеймитчу и мягко улыбаюсь краешками губ. - А по животу не видно? Нам уже двадцать одна неделя, - говорю я и тру довольно-таки круглый живот пальцами. Он задумчиво проводит руками по голове. - Всё, что я слышал о беременных – это то, что это самые капризные и несносные создания на планете. А ты меня удивляешь, солнышко: ни одной истерики, ни одного срыва… Просто диву даюсь! - Ты забыл про случай с Делли. - Это было заслуженно. Она не имела никакого права заявляться к парню среди ночи. Как и ты, в общем-то, но кто ж тебе указ… - Ну, я истеричка по жизни, - спокойно хмыкаю я и смотрю через стекло на Пита. Он что-то рисует в блокноте и задумчиво трёт пальцами подбородок. Чёрные радужки мерцают в свете ламп. – Может, я успокоилась с беременностью? - Тогда ходи беременной вечно! Потому что спокойной ты нравишься мне больше. - Зараза ты, Хеймитч. Вот договоришься… - Молчу-молчу, - примирительно поднимает он ладони. Я скрещиваю руки на груди и закатываю глаза. - Ты остаёшься? – спрашивает Хеймитч. Я киваю и подхожу к раскладному креслу-кровати, которое сюда поставили специально для меня. Две недели назад я уговорила врачей оставаться на ночь здесь, через стену от Пита, объяснив это тем, что вблизи от папы малышу спокойнее. Да, я чуть-чуть лукавлю – вблизи от Пита спокойнее мне, однако ребёнку от этого только лучше. Тем более, что я могу следить за ним. И следить за тем, чтобы моя курица-сестра даже носа не показывала. * * * Я опять не могу уснуть. Ворочаюсь и то и дело смотрю в окошко, чтобы увидеть Пита. Чтобы узнать, что он рядом. Пусть и хочет меня убить. И ненавидит. Слёзы прочерчивают на щеках тоненькие борозды. Я кутаюсь в свитер Пита и сажусь, обнимая колени. Мягкая ткань висит на мне, как мешок, но это навевает только приятные воспоминания. Я сижу в светло-голубом свитере Пита на подоконнике и грею ладони о чашку горячего чая. Воздух из раскрытой форточки холодит кожу, и я подтаскиваю обнажённые ноги к груди. - Китнисс, - недовольный голос Пита разрушает тишину комнаты. Я смотрю на двери, и нежная улыбка расползается на губах. – На дворе не май. - Знаю, - усмехаюсь я и смотрю в окно. Прим и Элли лепят снеговика под окном нашей спальни. - Январь, а она сидит перед раскрытым окном, - возмущается парень и захлопывает окно. Я смеюсь и глажу его ладонью по плечу. - Я же в свитере. - А под ним, держу пари, ничего нет, - отзывается Пит и скрещивает руки на груди. Я закусываю губу и, прищурившись, смотрю на него. - А ты проверь, - шепчу в его губы и отставляю чашку. Он обвивает руки вокруг моей талии. - Не боишься, что Прим нас застукает?- спрашивает Пит, целуя мою шею. Я закусываю губу и разрешаю ему подняться руками по своим ногам. - Сейчас они долепят снеговика и пойдут к Элли – они с Прим собирались помочь маме Элли. И их не будет до самого ужина, - выдыхаю я и стягиваю с него футболку. Мышцы его пресса перекатываются под моими пальцами. - Значит, нас не побеспокоят? – его губы спускаются на ключицы. Я обнимаю его талию коленями. - Значит, нас не побеспокоят… Нежная улыбка застывает на моих губах. Внезапно шум за стеной привлекает моё внимание. За доли секунды я подлетаю к прозрачной стороне и вижу Пита, который беспокойно ворочается во сне. Кошмары. Возможно, это глупо. Возможно, это безрассудно. Возможно, это самоубийство. Но у меня всегда были замашки камикадзе. Я выскакиваю из комнатки врачей и иду в палату Пита. Замираю в нерешительности перед дверью, но потом толкаю её и глубоко вдыхаю, придерживая ладонью живот. Пит мечется на кровати. Его руки крепко сжаты в кулаки, лицо напряжено, волосы беспорядочно лежат на голове. Одеяло валяется на полу. Майка слегка задралась. Я с опаской подхожу к Питу и глажу ладонью по лицу. Морщинки расправляются, теперь в них не ужас, а недоумение. Касаюсь ладонью светлых прядей, откидывая их со лба, ласкаю его щеку. Кажется, сердце сейчас выпрыгнет из груди. - Китнисс, - тихий шелест его губ. Я замираю, поражённая его тихим возгласом. - Я здесь. Я с тобой. Ловлю одну из его рук и, целуя пальцы, заставляю парня разжать кулак. Кладу раскрытую ладонь на свой живот, поднимая его собственный свитер, мешком висящий на мне. Чувствую лёгкий толчок в живот. Замираю. На лице Пита появляется лёгкая улыбка. Улыбаюсь в ответ, крепко сжимая его руку, и чувствую слёзы, бегущие по лицу. - Семья, Пит. Семья. Ты обещал, - шепчу я и касаюсь губами его губ. Нежно. Ласково. Сразу же отстраняясь, чтобы не спровоцировать приступ. Я засыпаю, крепко сжимая его ладонь.