Мой персональный ад...

Our Last Night – Voices ;) Дом встретил меня тишиной. Так как еще совсем рано, мама еще на работе, а отчим скорее всего либо в баре, либо просто спит где-то здесь, внизу. Не собираясь искушать судьбу, тихо забираюсь на второй этаж, нахожу чистую одежду и направляюсь в душ. Сегодня я протер всю лестницу собой, а меня хорошенько протерли спиртом. Надеюсь, после душа от меня перестанет вонять спиртным, не то мать что-то не то надумает. За дверью ванной меня ожидал сюрприз. На полу, полу обнимая унитаз, валялся Роб. Похоже он снова в дерьмо нажрался. Господи, а вонь то какая стоит. – Блять. Что за день такой. Вставай! – Я несильно пнул его ботинок. Ноль реакции, не считая более громкого сопения. – Блин, да выметайся ты отсюда! Мне душ нужен. Отчим вяло перевернулся на другую сторону и замямлил что-то мало разборчивое. – … Я врну, чсно… У Линды зрплата скоро… – Что?.. Ах ты мразь. Злость снова взяла верх над здравым смыслом, я со всей силы ударил его по ребрам. Пришлось держаться за раковину, ибо весь мой вес пришелся на больную ногу. Не могу сказать, кому было больнее: ему или мне. Но, черт возьми, этот козел просто вымораживает меня. Его лепет означает только одно – он снова залез в долги, а мать снова будет выплачивать их за него. От пинка Роб вскочил, словно его облили кипятком и громко заматерился, а мне пришлось смываться как можно скорее, ибо то, как я веду себя с ним, не означает, что я его не боюсь. Чертовски боюсь. Смешно? Я жалок? А теперь представь, что перед тобой стоит выбор: ты остаешься в своей комфортной комнате, слушаешь музыку, тебя никто не трогает, и вместе с этим ты почти каждый вечер слышишь душераздирающие крики избиваемой матери, ее слезы заражают и тебя, истерика, вот что происходит с тобой от собственной трусости и бездействия; или ты собираешь волю в кулак и закрываешь мать собой от удара, она еще раз убеждается, что ты единственный, кто всегда защитит ее, кто всегда поможет, но тебя это уже не волнует, тебя волнует адская боль, твои капилляры стремительно лопаются, мягкие ткани превращаются в отбивную, ты даже не можешь пошевелиться от болевого шока. У пьяницы рука не тяжелее, просто он не знает жалости. Животная ярость – вот единственное что он чувствует, когда бьет тебя. Ну так что? Что ты бы выбрал? А теперь подумай, не врешь ли ты самому себе. Чудом мне удалось захлопнуть и закрыть на замок дверь собственной комнаты перед тем, как в нее впечатались массивные кулаки Роба. Пальцы у него тонкие, но ладонь широкая, так что мало не покажется. Под бешеные вопли и барабанную дробь, выбиваемую с той стороны двери, мне в голову пришла тревожная мысль, мучавшая меня до тех пор, пока я не уснул на полу, завернувшись в плед. Что если мама вернется с работы пораньше и наткнется на взбешенного отчима? Тогда я сделал ужасную ошибку, что разбудил его.

***

Входная дверь громко хлопнула, прерывая темный, тяжелый сон. Один из тех, после которых нет ощущения отдыха, один из тех, после которых наступает долгая депрессия. Снова по кругу. Снова крики отчима снизу и робкие попытки мамы его успокоить. Каждый раз она терпеливо объясняет, извиняется, хотя совершенно не обязана. Каждый раз надеется, что он попросит прощения, обнимет ее как в первый раз, встретит теплым ужином, как это было когда-то давно. Я помню те дни, когда мы приходили в роскошный ресторан, где он работал шеф-поваром, заказывали блюда с причудливыми названиями, смеялись, наслаждались теплой атмосферой понимания. Я помню, как, несмотря на всю свою занятость, Роб жертвовал другими заказами и готовил для нас с мамой особый десерт, по его собственному рецепту. И все это лишь для того, чтобы вызвать наши улыбки. Когда-то он действительно был отличным парнем, и я был рад за маму. Он заменил мне ушедшего отца, помог пережить утрату. Я все это помню. Но я уже усвоил этот горький урок. Люди не меняются в лучшую сторону, они умеют только деградировать. Убытки. Сокращение. Алкоголь. Скандалы. Побои. Счастливые дни в прошлом. – Где ты шлялась?! Сколько я должен тебя ждать?! – Успокойся, Роберт, я просто задержалась на работе. – Успокойся? Я чертовски спокоен, Линда! Задерживайся не в тот день, когда мне нужны деньги! Черт. Это ничем хорошим не закончится. Лучше спущусь. – Милый, у тебя же остались деньги с прошлого заказа. – Ты смеешься? Я должен Джонсу двести сорок долларов. Ты где-нибудь видела, чтобы старушки заказывали торты по двести сорок долларов? Нет? Тогда какого черта! – Но у меня нет таких денег. Ты же знаешь, дела идут плохо. – А что прикажешь… – Кхм-кхм! Надежды, что после моего появления он хоть немного понизит тон, испарились. И, кажется, мне вообще не следовало показываться ему на глаза. – Вылез все-таки, крысёныш. – Я не… – Иди сюда. – Костлявые пальцы намертво вцепились в мою отросшую челку. Пока он тащил меня вверх по лестнице, я пытался вырываться, вызывая очередные приступы боли, впивался в его руки ногтями, спотыкался, падал, кричал. Но он продолжал волочить меня по полу. Меня охватывает паника. Да, черт возьми, паника. Хотелось бы посмотреть в глаза тому, кто остался бы спокоен. Но что бы ни случилось, я не поддамся, я не проявлю слабость, не буду умолять, не буду просить прощения. Он никогда не увидит что мне страшно. Только оказавшись в ванной комнате, когда меня приволокли к унитазу, я понял, что крики были не мои. Мама. Я вижу, как она рыдает, смотря на происходящее. Как она чуть ли не на коленях умоляет его. Перехватывает дыхание, не хватает кислорода, я начинаю захлебываться, но меня вовремя вытаскивают. – Тебе нравится, Фрэнк? А когда тебя бьют, тебе нравится? – удар под дых, а затем снова лишен кислорода. Я кашляю прямо в воде, от чего жидкость проникает внутрь. Начинает дико тошнить. Беспорядочные брыкания и дерганья не спасают от стальной хватки, а лишь выбивают остатки воздуха из легких. Долгожданный кислород не может утолить возникшую в нем потребность. Жадно глотаю воздух, потом снова закашливаюсь. – Как тебе, мм? Нравится, я же вижу. – Роб произносит каждое слово спокойно и холодно. Могу поспорить, он трезв. Он давно научился наслаждаться причинением боли, и теперь ему даже не нужна для этого бутылка. – Это тебе за утро, сопляк. Удар головой о бочок унитаза. В глазах темнеет. Я давно смирился с физической болью, но никак не могу к ней привыкнуть. Так противно. Валяюсь на полу не в силах подняться. Грязный, униженный, оскорбленный. И это только подогревает огонь моей ненависти. Я не сломаюсь. Мне нельзя. Я обязан быть сильным. Ради нее. Соленые теплые капельки падают мне на лицо. Она рыдает, но продолжает гладить меня по голове и шептать, что все будет хорошо. Мое тело больше не болит. Мне больно, потому что больно ей. Я хочу лишь одного - вырваться.

***

На следующее утро я не застал в доме никого. На тумбочке в коридоре лежала записка «Завтрак на столе. Разогрей сам. Целую, мама». Странно, что нет отчима. Обычно он отсыпается днем на диване. Хотя… Он иногда пропадает в баре по несколько суток. Не удивлюсь если он и сейчас там. Я наконец один. На столе в комнате валяется куча домашнего задания, которое ожидает своего часа. Сначала сварю кофе. За этим делом меня посетила прекрасная мысль: можно ведь проваляться весь день, завернувшись в плед и пересматривая любимые фильмы. Освобождение выписали на пять дней, так что на уроки можно забить. Так и поступим. Завершив приготовления, я хотел было закутаться потеплее, но мои планы обрушились вместе с дверным звонком. Это было чертовски удивительно, ибо к нашему дому никто за километр не рискует подходить. Это жилище все местные нарекли пристанищем Сатаны, но я бы не преувеличивал мощь Роба. Во всяком случае, никого видеть я все равно не хочу, чем быстрее скажу этому дивергенту проваливать, тем скорее смогу насладиться долгожданным покоем. Не желая скидывать с себя теплый плед, я поплелся к двери прямо в нем, стараясь не свернуть ноги и не растянуться на полу. Слабо дернув за ручку, ожидаю, пока передо мной покажется лицо смертника. – Господи, что с твоим лицом…. – Уэй?