Таежная сказка

Жизнь отшельника накладывает определенные привычки на любого человека. Так вот, и егерь Иван никогда до жизни в тайге болтливостью особо не отличался, но, живя на дальнем зимовье и практически месяцами не видя других людей, очень много стал говорить вслух. Каким бы нелюдимым человек ни был, но без общества он обходиться не может, тем более без человеческой речи. Иван даже свои мысли проговаривал вслух и постоянно общался со своим единственным спутником — полуволком-полусобакой со странной кличкой Вол. Псина практически не лаяла, ибо больше имела волчьих черт, чем то, что ему перепало от матери лайки. Зато свои мысли очень старательно выражала бровями, взглядом, скулежом и воем, а еще бойцовским рыком. Этого комплекта хватало для Ивана с лихвой, дабы знать точно, чего Вол хочет и каково его мнение на данный вопрос. Свою болтливость мужчина сначала принял в штыки, даже пытался молчать. Когда он вообще получил это место и впервые приехал на кордон к Степану, хозяйство которого было оснащено радиостанцией, да и вообще стояло на главной водной магистрали, в отличие от его дальнего подворья, он немного был даже раздражен всеми шутками и прибаутками, коими его встретил пятидесятилетний весело настроенный егерь. И только год спустя стал понимать этих людей, профессию которых выбрал после армии сам. Теперь, редко встречаясь со Степаном, которому уже подкатило к шестидесяти, они оба весело ерничали и радостно общались, громко хохоча во все горло, потому что когда еще поболтаешь с человеком, если на сотни километров они тут вдвоем. Сейчас он нес на руках пацана с такой скоростью, с которой давно уже не бегал по местным лесам, лосем вламываясь через кусты и вброд пересекая небольшие речки. — Нет, Вол! Ну не звери ли? Так порвать парня! Да косматый ему меньше вреда лапами наделал, чем эти ублюдочные двуногие. Вол, трусящий впереди и показывающий самую короткую дорогу к их зимовью, демонстративно громко чихнул, подтверждая солидарность с встревоженным хозяином, так как по-собачьи понимал, что жизнь этого мелкого, раненого человеческого кобелька висит на волоске от смерти. И в этом был повинен не медведь, с которым ему пришлось тягаться, а двое других чужаков, сбежавших с острова по воде. Они, как и малыш, которого его обожаемый хозяин теперь нес бережно на руках, воняли кровью подранного паренька. — Ну надо же, осинник опал. — Иван нырнул между серых голых деревьев, ступая по ковру красно-желтой облетевшей листвы. — Еще пару дней назад листья висели. Что скажешь, Вол? Вол вильнул хвостом, дипломатично промолчав, ибо ему совершенно было наплевать на стоящие на его пути невзрачные деревья. На руках застонали и, дернувшись, открыли туманные, подернутые пеленой боли темно-серые глаза. — Не бойся, маленький. Сейчас добежим до дому, там у меня медикаментов завались, а если совсем худо будет — вызову воздушкой военных. Мишка, не понимая ничего, промычал что-то невразумительное между блевотными позывами. — О, черт! Ну, давай, родненький, если мутит, давай все на землю и дальше помчимся! Иван присел со своим свертком на корточки и наклонил невменяемого парня вниз. Мишку вырвало обильно кислотой вперемешку с чужой спермой, коей нахлебался он вдоволь. — Уроды, найду, кастрирую! — прошипел Иван, носом чуя, что за консистенция выходит из мальчишки. Да и сунувшийся на блевотные звуки Вол сморщил нос, показывая клыки, а потом взвыв, словно почуял чужака-самца на своей территории. — И не говори, досталось несчастному. Иван нежно обтер измученный рот снова потерявшего сознание худого парня и, почувствовав, как по куртке потекло на землю красное и липкое, сматерился четырехэтажно на весь лес. Вол поджал уши, хозяин редко ругался именно так. Только единожды, таща с переломанным бедром заблудившегося геофизика в сорокаградусный мороз. Мужик был грузный и сильно обмороженный, тогда егерь при помощи затяжных ракет из ракетницы вызвал военных, базировавшихся относительно недалеко от них по меркам тайги, на западе, и мощными радарами просматривавших воздушное пространство над ними. На своем веку, работая здесь, Иван вызывал воздушные войска всего трижды. Из-за геофизика, которому потом ампутировали в больнице обмороженные по щиколотки ноги. Заключенного, сбежавшего с южной колонии и каким-то странным образом оказавшегося на территории Ивана. Заключенный не сопротивлялся, он и сам был рад наткнуться на человека в бескрайней таежной обители диких зверей. Стояла тогда ранняя весна, и еду в тайге без знаний и опыта найти было просто невозможно. Мужчина был сильно изможден и просился в беспамятстве обратно в свою камеру, а еще чифирку и покушать горячей кашки. Прилетевшие на вертушке через час военные по вызову тремя спец-сигнальными ракетами, улавливающимися военным радаром, забрали несчастного горе-путешественника и увезли обратно домой, в колонию, пополнив запасы Ивана дополнительными сигнальными патронами. Но первый раз Иван военных вызывал через Степана, доперев на себе солдата, подранного серьезно медведем, до зимовья друга. Именно тогда началась негласная дружба ракетных войск с егерем Иваном. Парнишку, заблудившегося несколько месяцев назад, удалось спасти, он выжил. Повезло ему и в том, что был относительно ягодный год, и парень мог питаться подножным кормом, но не повезло тем, что, питаясь этим кормом, он налетел на медведицу с двумя медвежатами, которая его серьезно и подрала. Именно тогда командир части, узнав, что у Ивана нет рации, выдал сигнальные ракеты и, как потом оказалось, не зря. Он хотел ему отдать и списанную военную рацию, но молодой егерь отказался, он привык обходиться без нее и что-то менять в устое своей простой жизни не желал. Ему хватало за глаза рации Степана. Ну, подумаешь, его подворье от него в ста пятидесяти километрах по прямой — всего-то два дня пути по речкам и болотам, обходя их косыми кругами. Туда и обратно выходило все четыре, а если очень нужно, то Иван пробегал эти километры еще быстрее, сокращая четыре дня до трех. — Лось! — ржал над ним Степан. — И чего отказался от рации, пригодится, могли бы с тобой балакать хоть каждый день. — Нечего эфир загрязнять, а то совершенно обленишься и жирком зарастешь. Перестанешь совсем ко мне в гости ползать. Вон и Белый совершенно стал домашним псом, — отвечал, ерничая, Иван, намекая на небольшое пузико своего друга егеря и тыкая в сторону валяющейся верхом брюхом белоснежной лайки. — Он — лайка, не твой бешеный волк, ему псом быть положено, а вот я бы от связи с тобой не отказался. Все как-то надежнее, я ведь уже не мальчик, а что случись, ты бы на помощь прибежал. — Тебе проще большую землю или военных по рации вызвать, они к тебе быстрее примчатся, так что не скули. Мне твоего старческого пердежа раз в месяц в самый раз хватает. Я потом следующий месяц его из своих легких выветриваю, — огрызнулся беззлобно Иван и услышал раскатистый гогот от ржущего по-детски Степана. Иван задрал себе свитер и дернул нательную майку вниз, вырывая приличный клок. — Прости, маленький, но надо тебе кровь хоть немного остановить, до дома всего ничего осталось. Потерпи, родимый, а там уж я тебя соберу, как новенький будешь. Он развернул заляпанную кровью куртку и, разведя поджарые ягодицы парня, аккуратно ввел часть скрученной ткани внутрь, закусив себе от переживания нижнюю губу. Он чувствовал, как мальчишку на его манипуляции прошила судорога, как он слабо застонал, пытаясь неосознанно свести тонкие ноги вместе. Все это у Ивана вызвало злость на тех нелюдей, которые так обошлись с этим несчастным, а потом еще и кинули, оставив медведю на растерзание. — Ублюдки! — прошипел Иван и, завернув обратно свою хрупкую ношу, помчался дальше, срезая напрямки по осенней тайге. Вол теперь трусил сзади, он нес в зубах упавший сапог Михаила, который выронил из-под подмышки Иван, когда пытался остановить кровотечение пострадавшего мальчишки. На зимовку ввалились уже практически ночью. Иван открыл дверь ногой, а после парнишку разложил прямо на широком обеденном столе и приступил оперативно к обработке ран. Косолапый и правда не сильно повредил тому бок: его когти скользнули по ребрам юноши, содрав кожу и неглубоко вспоров мышцы. Следы медведя обработал Иван быстро, нанес специальную антисептическую мазь, перед этим залив все буйство перекисью, и, перевязав ребра туго бинтами, приступил к внутренним повреждениям. Вот здесь он был весьма озадачен: как же лечить порванный зад парнишки? В его распоряжении было несколько мазей, в том числе и противоожоговых, а также антисептических, входящих в первую медицинскую помощь. Иван почесал затылок, достал небольшую плошку и, выдавив туда щедро несколько мазей, получил убойную смесь. Но на этом наш экспериментатор не остановился. Он держал несколько уликов с пчелами, так что в его распоряжении был мед и прополис. Вот эти два компонента он добавил в вязкое нечто и, сделав замес, повернулся к окровавленному парню. Пока Иван возился с ребрами, на печи уже закипела вода. Он развел ее с холодной и влажным полотенцем протер несчастное, вздрагивающее от его прикосновений тонкое тело. Особенно пришлось тщательно подмыть промежность, из которой до сих пор подтекало. А потом, скрутив стерильный бинт, щедро вымазав в приготовленной собственной экспериментальной мази, осторожно пальцами стал проталкивать по сантиметру вовнутрь порванной красной дырки. Мишка застонал очень громко на проникновение чужеродного предмета в свой зад, а потом глухо крикнул, пытаясь в отчаянии сползти со стола. — Тщ-щ-щ, терпи, это лекарство! Я понимаю, жутко больно, ведь прополис на спирту, но так надо, иначе помрешь от потери крови, парень. Иван прижал к столешнице извивающееся тело, пока не понял, что его пострадавший снова в полной отключке. — Черт! Бедолага, и досталось твоему заду от всех щедрот. Он снова обтер мальчишку влажным полотенцем, а потом, завернув в простынь, унес на огромный топчан, расположенный за горячей печкой в уголке и отделенный от всей остальной избы цветастыми шторками, крепящимися под самым потолком. — А теперь отдыхай. Ща, я тебе еще вколю антибиотиков, дабы температура не поднялась. И на сегодня с тебя приключений достаточно, парень. Иван вколол в круглую, расцветающую черными синяками, ягодицу укол и, накрыв сверху юношу сначала байковым одеялом, а потом тулупом, отправился готовить еду. Через сутки повалил обильно снег, превратившись в сильнейший ранний снегопад. Зима, как и всегда в этих местах, пришла сразу и внезапно. На мелких речушках появились наледи, хотя по главной магистрали, кроме шуги*, ничего еще не плыло. Но Ивану было не до превратности капризной погоды. Найденыша, как он нежно называл подранного судьбой парня, било лихорадкой трое суток, радовало то, что кровотечение он таки остановил. Конечно, бинты в заднице наливались еще пока кровью, но оттуда уже не хлестало потоком, да и ребра от жимков медведя стали понемногу затягиваться, правда, в двух местах наблюдалось слабое воспаление и нагноение. — Болеешь — значит живой. Радуйся! — хмыкал Иван, обтирая своего гостя влажными полотенцами и меняя так и не пришедшему в сознание повязки на ранах и затычку в заду, совершенно не брезгуя, ковыряясь у неизвестного парня в попе пальцами. Когда найденыша лихорадило и било в судорогах, Иван колол ему жаропонижающие и, ложась рядом с мальчишкой, пригребал его полыхающее тонкое тело к себе под прохладный бок по сравнению с болеющим, а потом тихо шептал на тонкое ушко, обрамленное крупными влажными от пота завитками, какую-то сентиментальную, успокаивающую больше его самого чушь. — Ты давай, выкарабкивайся, слышишь? Ну, подумаешь, два гопника жопу порвали, я в армии и не на такое насмотрелся. Из-за такой мелочи склеивать ласты глупо. Поправишься, я тебя тайменя научу ловить. На косулю сходим, поохотимся. Давай, парень, ты ж мужик, в конце концов! Не сдыхай так по-глупому, слышишь? Вол приходил к ним и ложился вдали, рядом с занавеской, хотя серьезно посматривал и отслеживал все поползновения своего хозяина и больного кобелька в человеческом обличье. Он не понимал, зачем столько времени тратит Иван на этого пацана. Была бы сучка — другое дело! А с этого недоноска никакого толка, хотя хозяину и не мешал. Лишь сурово сдвигал себе брови и смотрел демонстративно в сторону, жалобно скуля. — Вол, тихо. И не ревнуй! Ему сейчас вон как тяжко. Иван несколько раз порывался вызвать военных, но каждый раз понимал, что посторонним придется показывать порванную задницу мальчишки, и чужие руки будут ковыряться в столь интимном месте этого худощавого парня. А потом еще объяснять, при каких обстоятельствах он попал к нему. Нет, он не боялся, что его назовут насильником. Просто не хотел он такого постыдного позора для и так пострадавшего найденыша. Не мог и подумать, что кто-то, кроме него, будет трогать так доверчиво льнущее к нему в температурном бреду тонкое тело. «Возможно, это эгоизм?» — думал Иван, обтирая своего пострадавшего мальчика. А может, он просто устал находиться один в этом таежном краю, и попавший к нему человек наполнил его жизнь нужным и необходимым смыслом. Конечно, Иван вызвал бы сразу военных, если бы парню и правда грозила смертельная опасность. Эгоизм тут ни при чём, он бы затолкал его глубоко себе в жопу и не простил никогда себя, если бы пацан умер у него на руках. Но найденыш потихоньку выкарабкивался, хоть и с трудом, но шел на поправку. Рецидивы становились все реже и реже. А на четвертые сутки Иван даже смог покормить своего найденыша мясным бульоном из оленины. Он, не открывая глаз, выпил практически все. И теперь, когда юноша просил пить, Иван поил его с разведенным медом теплым чаем. Пришел в себя Мишка на пятые сутки, он распахнул черные глазищи в предрассветной хмари и уставился на обнимающего его за талию гиганта. Незнакомец спал, вытянувшись рядом поверх одеяла, тихо похрапывая в густую светлую бороду, длинные тусклым золотом отливающие пряди спускались сбоку от расслабленного лица с прямым узким носом, темными соболиными бровями и пушистыми длинными ресницами. Черты лица были крупными, впрочем, как и сам мужчина, по-мужски красивыми. Кто-то бы назвал лицо Ивана обыденным, особенно для средней полосы России, кто-то бы охарактеризовал симпатичным. Мишке он показался красавцем, чем-то похожим на русского богатыря или скандинавского бога Одина, правда, в голову еще лезли сравнения с Зевсом и почему-то с Гераклом. Мужчина, почувствовав посторонний взгляд, глубоко вздохнул, а затем резко распахнул серые, отливающие даже в полутьме синевой глаза. — Очнулся? — дернувшемуся от испуга Мишке нежно улыбнулись. — Привет. Не бойся, ты у меня дома, на дальнем зимовье. И тебя никто здесь не обидит. С пола раздался глухой рык волка, но хозяин осадил резко зверя, ругнувшись в ответ: — Вол, заткнись! Не пугай гостя, он и так натерпелся неслабо. Иван поднялся, сел рядом с замершим и следившим за каждым его движением настороженным Михаилом. Мужчина поправил длинные, прямые как дождь светлые волосы, достигающие сзади его талии, собрав их в тугой хвост. Только спереди осталась пушистая ежиком челка и две пряди до плеч, не входящие в общую массу остального великолепия, огладил себе окладистую бороду с усами и, протянув широкую ладонь к замершему Мишке, представился: — Я — Иван. Местный егерь. Здесь проходит граница огромного лесного массива, посчитай, последний оплот человечества перед океаном тайги, дальше на восток людей вообще на тыщи километров нет. А тебя звать-то как? — Миша, — еле прошептали потресканными в кровь губами, он попытался поднять руку и не смог, настолько оказался слаб и измотан физически. — Как я к вам попал? «К Вам. Какой воспитанный мальчик», — восхитился про себя Иван, делая пометку в голове, дабы лишний раз не сматериться и не ругнуться при госте. — Мимо проходил, слышу — медведь по-дурному орет. Решил посмотреть, кого косолапый задрал, вот так на тебя и наткнулся. — Я не помню ничего… — поморщил прямой нос Мишка, а потом память подкинула щедро кадры, как его Лешка и Юрка с двух сторон… Он резко побледнел и с испугом глянул в лицо улыбающегося гиганта. Егерь был высоким, мощным мужиком метра под два, с широкими плечами и при весьма изящном торсе. «Ни жиринки», — подумалось не к месту Михаилу, когда глаза застряли на ровных длинных ногах. Хоть Иван и считался крупным мужчиной, но сложен был отменно, именно это качество и наводило Михаила на мысли то о русских былинных молодцах, то о греческих или скандинавских богах. — Ты не грузись! — судя по лику гостя, егерь тут же понял, что его найденыш вспомнил все, об этом говорило побледневшее лицо Мишки, по которому пошел нездоровый румянец, окрашивая даже уши в пурпурный цвет. — Я видел твои раны и могу сказать, что кроме медведя, тебя изнасиловали двое нелюдей в рыболовецких броднях, и судя по маркировке, сорок пятого размера. — Значит, вы видели, как меня… — Мишка готов был умереть от стыда перед этим бородатым незнакомцем. — Нет, успокойся, ничего я не видел. Их медведь спугнул, и они тебя кинули вместе с оборудованием на косе, сбежав на моторке. Судя по отпечаткам киля, лодка — бот, четырехместная, деревянная, обшитая железом. Такая рыжая у местного рыбнадзора, они у нас по большой ветке весь открытый период дефилируют, браконьеров пугают. — «Кречет», — вздохнул тяжело Мишка. — Значит, ты с их корабля сюда попал? Но что-то слишком далеко от главной водной магистрали, «Кречет» туда точно не заходит. — Мы на моторке были, а зачем же они оборудование скинули? — недоуменно прошептал Мишка, ежась обнаженным под байковым одеялом. — А пес их знает?! Может, лодку не могли сдернуть, там место топкое, а может навернулись, пока от медведя ноги уносили. Значит, ты знаешь, кто тебя так… — Иван замолкнул, видя, как отворачивается в сторону Михаил. — Знаю… — ответил тот, закрывая уставшие глаза. Больше егерь о насильниках вопросы не задавал, прекрасно понимая, что Михаилу это вспоминать не хочется. После дневного бульона, который пришлось скормить с ложечки слабому парню, Иван приступил к медицинским процедурам. — Не бойся, я тебя сейчас перевяжу, обработав раны, — пояснил он, отворачивая одеяло с перебинтованной груди Михаила. Мишка нервничал, чувствуя себя беззащитным перед сильным мужчиной, который, если ему взбредет в голову, может сделать с ним все что угодно. Но, чувствуя, как его нежно приподняли, тихо шепча что-то успокаивающее и снимая аккуратно старые бинты, расслабился. — Тебя медведь не сильно подрал, он даже не драл, так, видно, пару раз крутанул, перевернув. Если бы подрал серьезно, пришлось бы легкие с кишками собирать, — обрадовал его Иван, обтирая горячей водой тонкое тело под бинтами. — Немного будет щипаться, перекись. Михаила успокаивало, что Иван все комментирует вслух, каждый свой шаг. Это внушало доверие к доброму, спокойному гиганту. — Сейчас наложу лечебную мазь и перебинтую. Мишка зашипел, когда подранного бока коснулась нежная рука, сцепив зубы, но вот уже наложена повязка, и его лихо бинтуют, периодически обнимая в кольцо мощных рук. — Миш, ты не тушуйся передо мной, я за эти несколько дней тебя видел всего. Даже в твою задницу пальцами лазил, пришлось обрабатывать мазью. Так что не стесняйся и не дергайся. Мне нужно все обработать, иначе так быстро не заживет. Иван глянул в испуганные матовые темно-серые глаза и обезоруживающе улыбнулся. Он дождался, когда ему разрешат продолжить слабым кивком, и, ласково опустив Мишку на подушки, стянул одеяло с узких бедер. Он развел ему стройные бедра и стал обмывать промежность теплой водой. — Вам не противно со мной возякаться? — спросил, отворачиваясь от егеря, покрасневший Михаил. — Нет, у меня медицинское образование, так что все в порядке, — ухмыльнулись в ответ. — И потом, в нашей глуши хорошему человеку всегда рады. Ты только поправляйся, ведь впереди у нас с тобой зимовка. — Зимовка? — не понял Михаил. — Ну да, снег выпал еще пару дней назад. Максимум неделя, и реки встанут. И до весны тут никого не будет, — пояснил Иван, обтирая мошонку и член парня. — А теперь прости, будет немного больно. Мне нужно убрать старый бинт из тебя и поставить новый скрученный тампон. Михаил задрожал, чувствуя, что из его ноющего зада что-то потянули, всхлипнул, сжимая от боли белые зубы. Из глаз брызнули слезы, но сильная горячая рука успокаивающе прошлась по поджарому животу, погладила бедро, словно он был девушкой, и, когда Мишка успокоился, перестав постыдно реветь, потянула снова. — Еще немного, потерпи, присохло, вот зараза! Ну вот, крови намного меньше, — выбрасывая окровавленный бинт и готовя новый с заживляющей мазью. — Давай на бочок: и тебе будет легче расслабиться, да и мне вставить туда новое лекарство. Мишка снова захныкал, чувствуя, как его разворачивают задом к себе и заставляют подтянуть колени к животу и подать таз назад. — Теперь держись! Будет очень больно, прополис — едучая вещь, зато как заживляющее средство не имеет равных. Мишка почувствовал, как в зад стали проталкивать смазанный чем-то упругий тампон, вводя наполовину в него длинный палец. Мазь подействовала быстро, зажгло так, что он заорал на весь дом из последних сил, прежде чем вырубился от прошивающей боли. Вол прыгнул за занавеску, оскалившись на Ивана. — А ну пошел отсель! Не видишь, лечу я его, — рыкнул по-звериному на пса Иван, чувствуя, что Мишка от боли непроизвольно описался в постель. — Ну вот, совсем детсад. Надо убрать, пока не очухался, а то еще чего напридумывает себе пацан. Он перекатил Михаила на сухое место и, убрав обоссанную простынь, промокнул клеенку, хорошо тогда подстелил, дабы не испоганить матрас кровью. Быстро перестелил все место и, похлопав по щекам Мишку, привел в чувство. Тот моргнул глазищами и, простонав что-то несуразное, заснул рваным изможденным сном.