Иллюзии

«Эта тема день истемнила, в темень колотись — велела — строчками лбов. Имя этой теме: . . . . . . !» (В. Маяковский) Спина - кусок кальки, обтягивающий сухой, гипсовый каркас позвоночника. Где-то между шейным и грудным отделом - маленькая выемка, самое-самое оно, дупло для концентрированной рейяцу, расщелина для лезвия занпакто, красный крест: «ножом - сюда». Шинджи ждал удара, ждал острой катаны, этого металлического крика о его кости. Ночью, когда перед глазами растекалась черная дыра, спрессованная тяжелыми и усталыми веками, многомиллионными мыслями, вековой безрассудностью. Ждал и, кажется, не спал вовсе - кто-то подкидывал Хирако радужные сны: Хиори со вспоротым горлом и раскинутыми артериями; неуклюжий, недавний Урахара с вырезанными глазницами и белыми-белыми, как волосы Укитаке, пальцами, сжимающими собственное горло. Сам Шинджи, подвешенный за вывернутые крылья лопаток, с малышкой Саканадэ, запутавшейся лезвием в ленте кишечника. Он обещал себе следить за этим ребенком - этим чудовищным фантомом, этим сложным механизмом костей, мяса, крови и целлофановой рейацу. Шинджи смотрел так пристально, до рези в глазах, что перестал видеть что-то другое. Айзен был во всем, Айзен был всем, и Шинджи помешался. Помешался, вот так, сидя голым на низком футоне, вжимаясь пальцами в кожу собственных белых коленей, трясясь в дикой, непереставаемой лихорадке. Он помешался очень глупо, очень безрассудно, и все, что оставалось - глотать горловые судороги, припечатывая ресницы, спутанными волосами, пряча больные, сумасшедшие глаза под светлой паутиной; расцарапывая бедра, чтобы отпустил раскаленный комок, пульсирующий в диафрагме. Шинджи помнит, как отрабатывал, еще в Академии, хадо семидесятого уровня - не удержал рейяцу, и раскаленная молния прошила позвоночник насквозь, парализовав на два дня. А потом еще месяц реабилитаций, через загустевшую лаву собственных мышц, к прежним движениям и навыкам. Тогда было больно, сейчас - несравнимо. Тогда был месяц, сейчас - Айзен. Время - Айзеном, пространство - Айзеном, материя - все, что угодно, но не Айзен. Шинджи не мог оправдываться долгим отсутствием нормального секса, все было прозаичней, банальнее, проще. Шинджи смотрел на свои руки, а потом рухнул на футон, холодный и твердый, чтобы ловить губами сухой, пыльный ночной воздух и надеяться дожить до утра. *** Утра, где Айзен встретит безукоризненной улыбкой, кружкой чая, встретит искренним участием в голосе. - Капитан, Вы плохо спите? - «ты, ты, ты, виновник, маленький лжец». Сегодня у Шинджи нет сил даже на снисходительный взгляд, и даже на смешок, он так измотался ожиданием. Он так смертельно устал. - У Вас волосы спутаны. - Ты так наблюдателен, - ни сарказма, ни издевки. Трудно контролировать себя рядом с Соуске, который словно обволакивает своей духовной силой, - кружит вокруг капитанского стола, отчеты, ведомость, бухгалтерия, чай, не забудьте, тайчо. Обволакивает, как в кокон, как в теплое одеяло, Хирако подается к спинке стула, запрокидывает голову и закрывает глаза - он хочет окунуться в эту силу, он хочет зарыться в нее. Согреться или задохнуться. Не суть важно. - Можно я расчешу? - Валяй. Шинджи даже и почти не удивлен, сутки больше не делятся на ночь и день, есть смазанная черно-бело-айзен-лента, которая никогда не останавливается. Он хочет видеть Соуске без очков. У Айзена неожиданно ласковые руки и неожиданно резной гребень из слоновой кости. Хирако не открывает глаза, Айзен касается волос, разбирает на пряди по пробору, пускает через пальцы шелковыми нитками, бережно расчесывает колтуны. - Не трогай челку, - предупреждает Хирако. Соуске за своими очками, наверное, улыбается. У него неожиданно теплые руки, он касается шеи короткими движениями, не задерживается, лишь мажет пальцами, а Шинджи боится: - Вы не дышите, тайчо. Хирако распахивает глаза и вытягивает руки - это его? разве его? когда он так похудел? - Айзен над ним, Шинджи цепляет пальцами душки и тянет на себя. Айзен ожидаемо подается навстречу, к лицу, и Хирако целует его. Нет, куда элементарнее и абсолютно не искусно. Зажмуривается, лишь прикоснувшись к губам, замирает, не двигается, ловит ровное дыхание, которое не спасает: сердце бьется быстро-быстро, кислорода надо много-много. И думает - «сейчас. Давай же. Сомкни эти невозможные пальцы на горле, пробей волшебными руками колотящееся сердце насквозь, распори грудину. Сделай. Хоть. Что-нибудь». Они больше к этому не возвращаются, не возвращается Айзен, Шинджи помешивается в собственном безумии еще сильнее. *** Здесь не нужно юлить, ничего не нужно. Шинджи приходит к нему в одном капитанском хаори, без одежды, чтобы без стеснения скинуть на пороге. Решительный взгляд - рожденный сумасшествием, доведенный до отчаяния, помноженный на абсурдность в степени безрассудной глупости. Айзен совсем не удивлен, на нем нет очков, и он... другой. Ловит в теплые руки, всепонимающе улыбается в губы, обнимает - так, что Хирако накрывает волной удушливой нежности. Смотрит в глаза, и хочется улыбаться. Есть необъяснимые вещи, не поддающиеся рациональным объяснениям. Невозможные. Как Айзен и он. Точнее, как он и никакого-никогда-невозможно-Айзен. Даны иллюзии отравленных поцелуев и чувственного секса, иллюзии, подтачивающие уверенность в собственном «я» и заставляющие предаваться мечтаниям о летаргии. Чтобы потом Хирако Шинджи проснулся. Просто мир раскалывается, и открываются веки, и заканчивается Вселенная, и начинается новый день. Так уж вышло, что Шинджи не умеет просить, не умеет надеяться, теперь он не умеет ничего - только ждать. *** «Нет подходящего дня для предательств», - думает Шинджи, - «но этот был бы в самый раз». Может, потому, что сейретейские дожди - редкостное дерьмо, может, потому они его так и раздражают - он кажется себе изнутри слишком иссохшим. Безводным, соломенным, тусклым. Усталым. Жалким, падким до любого случайного прикосновения, это особая форма мазохизма - держать пальцами кружку, которой Айзен касался аж прошлым утром. У него задание в Западном Руконгае, просто стажировка и наблюдение за младшими, Шинджи только сейчас понимает, что осень. *** - Это я Вас выбрал, капитан, - Айзен улыбается, и Луна улыбается бликами на стеклах его очков. Шинджи дышит тяжело, опирается на меч, опустив голову - рейяцу Саругаки гаснет, как легкая свечка, и его накрывает волной и бешенства и безысходности, единственное, чего Айзен не ожидал - капитанской влюбленности. Вот уж о чем не мог догадываться, вот уж чем не успел сманипулировать. Но ведь так и проще. Хирако улыбается и поднимает голову. Он, немножко, счастлив, что его выбрали, но ему можно - он поехавший влюбленный. - Не поцелуешь на прощание? - смешно, но Шинджи даже удается выпрямиться и вскинуть голову. Айзен подходит, чтобы приложить сложенные пальцы к губам, потянуться ими к чужим. Хирако закрывает глаза. Спасибо. Иллюзия Айзена за спиной рассыпается, сбоку тоже, и Шинджи просто везет. Попасть Соуске между грудинным и шейным отделом - колоссальная удача. Целованные Иудой - не живут.