Иллюзии

- Только его? И все? Урахара даже не притрагивался к пиале с терпким чаем, не отводил глаз, не прятал губ за извечным веером. Он был предельно серьезен. Айзен удивлен и не скрывал. Он вообще ожидал другого исхода, летального - для Киске. Но все сложилось дьявольски удачно. - Да, - просто и незамысловато. Айзен же согревал ладони о теплую керамику, улыбался углами узких губ, блестел стеклом очков. Согласно кивал. - Ты страшный человек, Урахара Киске. «И очень глупый». *** - Вставай, вставай, вставай, Киске, мать твою! - Шинджи пронесся по небольшой комнатке, на кухне играло радио, а Хирако кусал губы, потому что нервничал, втягиваясь в джинсы всем телом, выгибался на матрасе рядом со спящим невменяемым телом, втягивая живот, впихивал пуговицу в узкое ушко, - блять, из-за тебя я снова опаздываю, - он пихнул Урахару голой стопой в поясницу, поддевая пальцами одеяло, и потянул вниз. Урахара ловко поймал край, лишая мир возможности увидеть его тощую задницу, натянул повыше и зарылся под него с головой, что-то бурча. Шинджи злился. Злился и раздражался. Пока отхлебал горяченный кофе, свежесваренный - лучшее достижение человечества, - пока надевал носки, елозил расческой со сломанными зубчиками по коротким прядям, матерился сквозь зубы. А потом, уже одетый, готовый, завалился к Киске на кровать, на матрац, сдернул одеяло по плечо, шепнул в ухо под жестким льном волос. - Ты вытрахал мне всю душу за ночь, а теперь преспокойно спишь? - укусил кромку, обвел плечи, скользнул по рукам, втягивая носом теплый, сонный запах Киске, - считай, что до следующей недели ты удовлетворяешься самостоятельно. Шинджи широко лизнул колючую скулу, укусил за подбородок, приподнялся, чтобы уйти, но был быстро перехвачен. И перевернут\подмят\вжат\прижат, жарко зацелован в сладкие губы. Чертов нахал, не спал ни разу. Хирако уперся руками в плечи, он уже опоздал на поезд, нужно было гнать на такси, но Урахара, кажется, катастрофически не хотел его выпускать. Сжал в руках, уткнувшись носом в шею. Готовый уснуть прямо так. Это был странный контраст - полностью обнаженный Киске и одетый, выглаженный, ультрамодный Шинджи, с разметанным по подушке удлиненным каре, горящими влажными глазами, приоткрытыми губами. Смотрящий. Только. На него - Урахару Киске. - Шинджи-сан, может, ты передумаешь, пока будешь ехать на работу? - Киске котом потерся о его щеку, коснулся переносицы, уголка глаз. Шинджи млел, его вело от близости и жара, он уже катастрофически опаздывал, мокрый язык очертил губы, блеснул металл штанги, Хирако уперся ему в плечи и лукаво улыбнулся. У Урахара защемило нервы. - Отпусти сейчас, вечером посмотрим. Киске скатился почти мгновенно, снова возвращаясь в свою теплейшую нору из одеяла и четырех подушек. Хирако хмыкнул, поцеловал в плечо, тихо выдохнул: - Люблю. И убежал на свою вселенскую работу. Киске думал о том, что когда-то Шинджи даже не знал его имени. Не замечал, не видел. Когда-то Шинджи смотрел только на одного человека. Теперь Хирако не знает никого, кроме него. *** На поезд Хирако уже опоздал, такси еще не подъехало – он успел скользнуть в маленькую кофейню на первом этаже их дома, взять горячий капучино take away, а выйдя, легко впрыгнуть в подъехавшую иномарку. Адрес, незадачливый разговор с водителем, делание хорошего настроения - Шинджи был счастлив. Абсолютно, безгранично. У него был мужчина, любимый мужчина, оставшийся с ним после аварии. Да что было-то? Хирако расплатился, вышел из машины, выкинув пустой стаканчик в урну рядом с бизнес-центром, вошел в стеклянную крутилку. Кивнул охраннику на посту, прикладывая пластиковый пропуск и вызывая лифт в просторном холе. Огромный шрам, перечеркнувший спину, как росчерк не пишущей ручки, амнезия, панический страх садиться за руль. Он помнил чей-то голос - кажется, играло радио, голос взорвался пулями фар и разрывающим скрежетом, а потом наступила зияющая тьма и беспросветная тишина, выедающая уши. Шинджи улыбнулся Марго из отдела кадров, отсалютовал менеджерам, зашел в свой небольшой кабинет, сразу же включая компьютер, открывая 1С, скайп, exel, надевая гарнитуру и включая принтер. Он проснулся, и Урахара держал его за руку. Бледный, взволнованный, отводящий глаза - незнакомый. Чужой. Никто. Реабилитация, память, собирающаяся крупицами и песчинками в полноценную картинку. Картину его жизни, их любви, их общего прошлого. К концу рабочего дня всегда начинали болеть глаза и ныть поясница, - а после ебли задницу вообще саднило, - затекали пальцы, Урахара написал, что у него вызов. От Киске пахло по-разному. Руки - формалином, от шеи, помимо легкого мятного одеколона, всегда тянуло легким ацетоном, волосы часто пахли жженой резиной. Возможно, он мутил с наркотой или кого-то разделывал, Шинджи не хотел знать, Урахара говорил - «я просто немножко волшебник», - и улыбался, и Хирако верил. С тех пор, как он опустил ноги с больничной койки и принял чужую руку - верил безоговорочно, вот и все. И сегодня, его ждали не застеленный матрац, кружка с остывшим зеленым чаем на дне и потемневшими от налета стенками, подушка Урахары, Гершвин из слабоватого динамика ноутбука. Интересно, реально было ли достать граммофон в их городе? Япония такая передовая, где уж тут взяться всякому старью. Шинджи скучал и тосковал, Киске был единственным в его жизни и болезнетворно-нужным. Он не мог спать один, потому что даже после аварийных кошмаров, просыпался, уткнутый мокрыми щеками в чужое плечо. Шинджи прождал до утра, держа в руках остывшую урахаровскую кружку, вслушиваясь в штиль улицы, ожидая теплого металлического скрежета засова о ключ. - Ты опять не спишь, да? - Киске опустился рядом, уставший, пропахший насквозь химией и синтетикой. Но настоящий, теплый, живой, Хирако вцепился в его плечи и заглянул в глаза бессловесным преданным щенком. Урахара почувствовал острый укол под ребра, полный шприц обвиняющих эгоистичных кубометров влился ровно в сердечнососудистую, разгоняя едкую желчь по венам. Руки у Киске были жадными и шершавыми, он точно работал с какими-то реактивами, но Шинджи было слишком плевать, он льнул податливо и откровенно. Смотрел уязвимо и обескураживающе доступно, раскидывал ноги и тянул к себе. В такие ночи, когда Урахара выебывал его до состояния опустошенной куклы, так, как было нужнее всего, Хирако чувствовал, что у него нет ничего, кроме Урахары Киске. Шинджи чувствовал внутренний надлом, и не знал, что с этим делать. Киске обнимал его за плечи - крепко-крепко, сжимал и долго-долго не спал. Песчаные замки, как и воздушные - имели свойство рушиться, смотря, что станет катализатором. Легкий порыв ветра или непрочные внутренние стены. *** Ночей, когда Урахара уходил, становилось все больше. Много кофе, много музыки, много часов до его прихода - на самом деле, Шинджи просто боялся засыпать. Когда Киске не было рядом, никто не спасал Хирако от размытого человека. Нечеткого, без лица, как если бы Хирако носил очки и потерял их, с вкрадчивым тихим голосом и плавными движениями. Он ничего не делал - только спрашивал. «Мой капитан в порядке?». И было страшно, потому что во сне Шинджи отвечал - отвечал порывисто, многословно, но несвязно, ловил уходящий контур кончиками пальцев и просыпался со стучащим в грудь сердцем. Его пугало собственное подсознание и странное чувство вины перед Урахарой - словно он предавал. Это будило пугающее томление, тревогу, ледяные иглы, распарывающие брюшину изнутри, точки перед глазами и мокрые ладони. Киске, Киске, Киске, где же ты? *** - Киске! - Шинджи кашлянул, поперхнулся, хлопья чуть не пошли носом, он сжал ладони в кулаки и позвал глуше, - Киске, смотри. Урахара вырулил из спальни в одних штанах, почесывая затылок, зевая. - Что такое? - потянулся к кружке Шинджи, отхлебнув горького растворимого кофе, обратился к маленькому экранчику телевизора, что они поставили на низкий холодильник. - Заткнись и смотри. Урахара посмотрел на одеревенелые плечи Шинджи, на бледную кожу кулаков, обтянувшую острые костяшки, и что-то нехорошо дернулось внутри. - ...сто тысяч человек погибло в результате мощнейшего землетрясения. На западе Хоккайдо был полностью разрушен город Каракура, мы ведем репортаж с места трагедии. По последним данным... выживших нет, - диктор затих, но быстро продолжил, - в стране объявлен трехдневный траур, мы все скорбим по жертвам страшнейшей катастрофы, подробная информация... Экран погас, Шинджи отшвырнул от себя пульт, сжал виски ладонями. Урахара сел рядом с ним и положил ладонь на плечо. Он ожидал слез, но Хирако вскинул взгляд - горящий, убитый. - Как... как это возможно? - Киске хотел ответить, но Шинджи скинул его руку и поднялся, продолжив. Не мог сидеть, - мы лидируем в мире по технологическому развитию, у нас мощнейшие спутники и радары... как? Как мы могли это пропустить? - Хирако потянулся к карманам, но они оказались пусты. Да, он же не курил, - Эти жизни, Киске, блять, как? Урахара сидел, сцепив руки в замок, смотрел в них, молчал. Хирако тоже замолчал и замер у окна. Он был похож на зверя, загнанного, взмыленного, отчаянного - со своими правдивыми справедливыми глазами, с бессильными руками, с беспомощностью и невозможностью что-то исправить. Обостренное чувство справедливости и правды, которое не перекроить никакими гипнотическими штуками. С подавляемой рейяцу, без занпакто, без памяти - Шинджи не менялся. И Урахара не жалел. Он сделал свой выбор, продав все человечество за этого человека, и сделал бы так еще раз. *** «Подожди еще немного. Я скоро буду» *** Шинджи отпросился с работы - хроническая бессонница, тревожность, постоянная тошнота и усталость, кофе подтачивал нервную систему, не лечил - помогал держаться на плаву. Он не хотел домой, потому что у Киске был дневной вызов - там нечего делать. Хирако шел по городу, стаптывал подошву хороших кожаных ботинок свежевыстеленным асфальтом и чувствовал: то ли небо потяжелело, то ли земля укатывалась из-под стоп. А Урахара был точкой опоры, чтобы перевернуть мир. Или оставить статичным. Но его здесь не было, и Шинджи был желеобразной массой костей и мяса, и его мясо хотело кофеина. В этой европеизированной кофейне в самом центре города. Он выбрал место почти в центре зала, круглый столик на изящно-подвернутой железной ножке, два стула, теплота цвета атмосферы. Хороший латте с разнообразными намешиваниями, Шинджи заказал пачку сигарет, которую принесли раньше, и он смог закурить. Принесли кофе, Хирако отпил, поставил на звякнувшее блюдце. Снова закурил. - Ты словно кого-то ждешь, Шинджи, - голос был тихим, вкрадчивым и усталым. Хирако глубоко вздохнул и поднял голову - Айзен сидел перед ним. Все такой же непроницаемый, далекий, помолодевший лицом, постаревший глазами. - Я думал, мы встретимся раньше, - сердце предавало. Помнили не глаза. - Ты давно вспомнил? - Когда ты уничтожил Каракуру. Соуске улыбнулся - самодовольно, тщеславно, а у Шинджи засосало под пищеводом, а лицо скривилось от отвращения. Бог. Он теперь Бог. - Ясно, - Айзен жестом заказал то же, что и Хирако, сцепил пальцы и прямо посмотрел в чужие глаза. Холодные, обретшие странную глубину и нотку безысходности, помноженную на дробительную точку, что заменили слепую одержимость, - я хочу, чтобы ты пошел со мной. - Куда? - Шинджи циничным смешком выплюнул вопрос вместе с дымом. Соуске поморщился, принял чашку из рук официанта и снова обратился к Хирако. А потом кивком головы указал на небо, - ты серьезно? - Я хочу, чтобы ты был там со мной. - Я не был нужен тебе больше века, - Хирако обвел кончиками пальцев ободок кружки, поднял на Соуске глаза, - я не вернусь, Айзен. Ты получил мировое господство, как и хотел. Я не уйду от Киске только за твои амбиции. Айзен не ожидал этого настолько, что лампы полыхнули напряженной вспышкой, впечатлились все, кроме Шинджи. - Ты же не любишь его. Хирако положил на стол купюры и залпом допил свой кофе, поднявшись. Перегнулся через стол и просто и открыто посмотрел Айзену в глаза. И даже почти улыбнулся. - Он выложил за меня сто тысяч человек. Ты - за свои цели, - Хирако коснулся рассыпчатого шелка теплых, ароматных волос, Айзен потянулся к нему, но Шинджи быстро отдернул руку и выпрямился, - позволь и мне немного править, Соуске. Ты меня продал, а больше предложить Киске тебе нечего. Уходя, он едва-едва коснулся плеча Айзена. Оставив Соуске с оледеняющим небом и тишиной надземного мира.