Иллюзии

If you want blood you got it. (AC\DC) Сказки о кисельных берегах и молочных реках потеряли актуальность - кровь потекла по гладким бокам планеты, между горельефами суши, разбавила гемоглобином океаны, плавленой и горькой медью наполнила заливы и моря, кислым железом просочилась в самую глубь материковой плоти. Наполнила чужой багровой жизнью, растеклась каналами и подводными реками, пропитала мягкий пенопласт земной коры. Кровь поглотила опору под ногами. Звезды, мерцающие когда-то далекой энергией, обезглавленными телами попадали в поглощающее марево Вселенной, окровавленное небо растеклось над головой. Или под ногами. Может быть, под ладонями. Страшно - не черный, страшно - не белый, страшно - однотонный. Сплошной, спиральный красный, трупы и ошметки звезд канули в вишневое небытие, оросив небесное полотно тошнотворным соком, стерли границы бесконечной материи цветовым однообразием. Шинджи был счастлив. Все, как в его внутреннем мире. Хотелось открыть рот и высунуть язык, как голодный пес, рот наполнялся слюной, но крови в воздухе было столько, что она ощущалась под языком, на зубах, руками, кожей. Мир не качался перед глазами и даже не двигался, застыл статичной тишиной и разглаженным листом бумаги, замер кровавой плоскостью и больше не останавливался. Не дышал. Не существовал объективно. Конец новой эры, начало бесконечной прямой, не большой взрыв и не маленькие частицы - временная лента свернулась в трубочку, парадокс за парадоксом. Теперь было смешно от теорий, от предположений, теперь не было ничего, что поддавалось бы логике. Только диалектика. Отрицание отрицания. Айзен просто выпустил духовную силу. Художник небрежным жестом опрокинул банку с тушью, тушь - черная, чужие жизни - красные. Результат один: испорченный лист. Или шедевр экспрессионизма. Шинджи вдыхал, закрывал глаза, открывал, чтобы видеть - творец и художник никогда не являются продолжениями собственных творений. Его личный божик был таким ослепительным, оставался таким же выбеленно-чистым, стал неприкосновенно-тщеславным и пустым. Айзен просто выпустил духовную силу. Всю. До конца. Выжал из тебя все до капли. Лопнул переполненным воздушным шаром - его персонального гелия хватило на маленький мир. Целый маленький мир, Соуске стер различия, стер определения, стер границу и понимание. Айзен Соуске всесильным божищем распластал этот мир под своей рейяцу. И обессиленным бессмертным завис между красным и красным. Хирако нравилось. Его занпакто был таким же, Шинджи умел стоять на любой поверхности под любым углом, умел находить точку опоры - это был его мир. Выцветший и сузившийся до одного оттенка, сжавшийся до необъятно-красной пелены. Они в шаре? Они на плоскости? Айзен сделал это для него. Для них. Они свободны. Шинджи сидел, подогнув под себя ногу, обожженные короткие пряди мазали концами по щеке, Хирако не чувствовал ничего, кроме катастрофического счастья. Ничто и все поглотились друг другом - кричащая тишина, стиральный запах, осязание, вкусовое однообразие - медь и счастье, медь и счастье. Капали Шинджи на пальцы. Айзен лежал у него на колене, и Хирако чувствовал жесткие, подпаленные пряди. Глаза были закрыты, ресницы совсем не дрожали, Соуске мерно фильтровал легкими железо, расслабленно опустив руки. Спал усталым гением, шагнувшим за грань понимая. Шинджи наклонился и коснулся его лба невесомым поцелуем, втягивая запах горелого металла. Теперь торопиться было некуда. Они были счастливы. На всегда.