Грустная глава (это действительно так)
7 июня 2014 г., 00:19
***
Глава действительно получилась грустной, извините. У Локира оказался очень непредсказуемый характер (или я ищу оправдания своей тяге к психологии и жизньболи). Обещаю, что со следующей главы повествование вернется в привычное легкомысленно-ироничное русло. В принципе, если совсем не хочется драмы, эту главу можно просто не читать, ничего важного не происходит, просто Локир рассказывает о своей жизни до.***
Стоило мне закрыть за собой дверь Алворова дома, как стало легче. В котелке у камина булькала, распространяя дивный аромат, густая мясная похлёбка, Сигрид у стола нарезала ещё тёплый хлеб на широкие, аппетитные ломти. Было тепло и пахло домом. Я стянул сапоги, чтобы не тащить грязь, и уселся возле огня на мягкую шкуру неопознаваемого уже зверя. Вряд ли эти залысины, потёртости и пятна неизвестного происхождения украшали его при жизни, впрочем, даже это казалось мне удивительно уютным и домашним. Сигрид вполголоса беззлобно ворчала, я сидел к ней спиной и молчал. Одна мысль не давала мне покоя. – Сигрид, – не выдержал я наконец. – Почему меня все ненавидят? Жена кузнеца, помешивающая в этот момент похлёбку, замерла, внимательно глядя на меня. – Кто тебя ненавидит, Локир? Та-ак, простого разговора не получится. Я-то надеялся, она отмахнётся, придурком назовёт, обычный сценарий. Ну ладно, поговорим. – Свен с Фендалом, хотя тут понятно, почему. Вы с Алвором, Дорти. Хадвар тоже. Думаешь, я дурак, Сигрид? Я ушёл от вас в Вайтран вчера утром. Когда ушёл Хадвар? Через час, убедившись, что я не вернусь? Зачем было врать, что пока останется здесь? Только для того, чтобы от меня избавиться, я понимаю, – я говорил, не поднимая глаз. – И, где бы я не появился, везде одно и то же. Я никому не делаю ничего плохого, ну, нарочно не делаю, за что же все так со мной? Я бы понял, если бы она выгнала меня, неблагодарную скотину, в дождь. И в самом деле, они со мной возятся, кормят, а я тут, видите ли, ещё и недоволен. Но Сигрид, отложив поварёшку, вытерла руки о передник и уселась на шкуру рядом со мной. – Насчет нас ты не прав, Локир. Просто… Ну вот представь, мы с Алвором взялись бы тебя жалеть, вытирать тебе сопли и гладить по головке. Что бы ты сделал? Я подумал. В таком изложении картина не казалась заманчивой. – Остался бы у вас, наверное, и ныл о своей тяжёлой судьбе, – я шмыгнул носом, – Ни на что не годным нахлебником. – Дело даже не в этом, Локир, – ты бы не усидел на месте, мне кажется. А по поводу Дорти – ты совсем тупой или так умело притворяешься? Она на тебя, видишь ли, обижена. Я аж подпрыгнул. Вот чего за собой не помню – так это склонности обижать мелких язвительных соплячек. Хотя, если я что-то подобное вслух сказал, тогда понятно. Сигрид улыбнулась моему недоумению. – Пока вы всю ночь пили после Хелгена, она, само собой, подслушивала ваши бредни. А потом, решив, что я уснула, начала собираться в поход. – Зачем?! – сама мысль о том, чтобы добровольно уйти из этого дома, ошарашила меня. Тем более, что такое может учинить эта неплохая, в общем-то, девчонка. – А с тобой вместе путешествовать. Сказала, с Локиром, мол, не соскучишься, да и защищать тебя кому-то надо, раз уж Хадвар совсем с ума сошёл от желания строем ходить. Я не смог сдержать смешка. Сигрид глянула на меня неодобрительно. – Вот будет у тебя дочь-подросток, тогда не так посмеёшься. Её бы слова – да Девятерым в уши. Насколько мне известно, для появления детей, в том числе дочерей-подростков, необходимы кое-какие предварительные действия, от которых я бы не отказался. Нда. – Так, выходит, Дорти из-за меня влетело? Сигрид усмехнулась. – Дорти влетело за дело, так что в этом случае ты не при чём. Но, вообще-то, у тебя на лбу громадными буквами написано: «Ходячая неприятность». – Прямо на лбу? – я машинально потёр указанную часть тела. Скамп, вдруг и правда написано? Когда я в последний раз своё отражение видел? Давно, однако. – Ага, вот такими буквами, – Сигрид, смеясь, широко развела руки в стороны. Я задумался над несоответствием размеров моего лба и букв. Зеркало, что ли, попросить? – И откуда ты только такой взялся, Локир? – Сигрид смотрела пристально, и под её взглядом мне стало неуютно – словно сейчас душу вынет и изучать примется. – Расскажи о себе, о своей семье, о жизни. Я поморщился и помотал головой. Незачем ей всю эту грязь знать, да и мне вспоминать ни к чему. – Трепло ты, Локир, – Сигрид отвернулась. – Я думала, ты правда понять хочешь, в себе разобраться. А ты просто на жалость напрашиваешься, получается. «Никто меня, такого хорошего, не любит, пожалей меня, тётенька Сигрид», – передразнила она меня. Я молчал, Сигрид возилась у стола. Презрение давило на плечи, как самый тяжёлый стальной доспех. И я решился. – Сигрид, что вы с Алвором подарили Дорти на Новую Жизнь*? – Свозили в Вайтран на ярмарку и купили там колечко, недорогое, правда, серебряное с камушком, зато работы самого Йорлунда Серой Гривы, – после недолгой паузы ответила она. – А мой папашка вместо подарков обещал меня не бить в честь праздника. Без причины не бить, в смысле. И пару раз было, что и не бил. Сигрид тихонько выругалась и снова села рядом со мной. Я уткнулся лицом в колени и принялся вспоминать. Говорил я отстранённо, так было немного легче, словно не о себе, а о ком-то другом, незнакомом. Сигрид слушала молча.***
Таких, как я, называли детьми войны. Это если по-доброму. А по правде – ублюдками. Моя мать, юная, горячая, настоящая северянка, подалась в Легион, едва только первые вести о нападении эльфов добрались до нашей Богами забытой деревушки. И через год вернулась, сломленная, молчаливая, с мёртвым взглядом. И уже заметно беременная. Мне, тринадцатилетнему осиротевшему мальчишке, рассказал об этом её брат, кузнец. Тогда все родственники решили – побывала в плену, понесла от остроухих насильников. И гадали, что делать с ублюдком, если родится на эльфёныша похожим. Мать никому ничего не сказала, она вообще с тех пор почти не говорила. Отдала войне не только честь, но и разум, шептались соседи. Живой, смешливой красавицы больше не было, лишь жалкая тень, ко всему равнодушная, даже к судьбе своего ребёнка. Так она до самой смерти сидела тихонько, глядя невидящими глазами куда-то в прошлое, и почти не открывала рта. Впрочем, давний поклонник мою мать не бросил, женился. Странствующий жрец Мары недовольно поджимал губы, рассматривая пузатую невесту, не понимающую, казалось, что вообще происходит, мрачного жениха и молчаливых гостей, но церемонию провёл. Так что формально я ублюдком не считаюсь. Спасибо и на этом. Сразу после свадьбы молодые переехали в маленький домик в глуши, где я родился и рос до тринадцати лет, почти не видя других людей. Мою мать её муж действительно любил: смирился с безвольной куклой вместо жены, ни разу на неё не то что руки не поднял – голоса не повысил. А вот на мне отыгрался. Я и выжил чудом – дядька-кузнец, словно Боги надоумили, приехал внезапно навестить сестру. А та, оказалось, только что разрешилась от бремени, и дядька наткнулся на своего зятя, несущего к ручью крохотный пищащий свёрток. Он оправдывался, дескать, эльфёныш родился, незачем и жить такой мрази. А я, назло ему, чистым нордом оказался, без капельки проклятой мерской крови. Дядька меня тогда отстоял. Но бывал он у нас нечасто, и спасти от тяжёлой руки не мог. Папашка лупил меня по любому поводу – за неловкость и ошибки, за трусость и неуместные вопросы, за то, что на него не похож и матери жизнь сломал. А мама никогда не вмешивалась. Я помню себя совсем маленьким, уткнувшимся в подол её платья разбитым носом, тщетно просящим даже не защиты – капельки сочувствия, крохотной ласки, хоть какого-нибудь проявления любви. Напрасно. Она, впрочем, немного оживала, когда я подрос, вглядываясь в моё лицо, словно искала там черты кого-то другого. Тогда она даже обнимала меня, спрашивала, откуда я и кто такой. Но скоро теряла интерес и снова уходила в себя. Лучше бы их вообще не было, этих редких моментов нежности, заставлявших меня потом сутками реветь, мечтая, чтобы она всегда была такой, и терпеть новые побои за то, что «настоящие норды не плачут». Мама умерла, когда мне было тринадцать. Просто тихо угасла, перестала дышать. Папашка в тот же день похоронил её на опушке, среди лилового горноцвета. А потом напился, рассказал, что значит слово «ублюдок», которым звал меня вместо имени, и выгнал из дому, велев никогда не возвращаться. Я и не возвращался. Немного пожил у дядьки, но у него своих детей было куда больше, чем работы для кузнеца в маленькой, в пять дворов, деревушке, да и соседи проходу не давали, всё норовили уши мои рассмотреть или обозвать пообиднее. А я за себя постоять не мог совсем – крепко в меня папашка вбил страх и покорность. Да и дядькина семья была мне как ножом по сердцу – я ведь до этого даже не знал, что такое любовь, как они помогают друг другу, разговаривают, смеются. Никто никого не бьёт. Не унижает. Я долго ещё вздрагивал от каждого громкого звука, вжимал голову в плечи от малейшей своей неловкости. Так до конца и не оправился. Нельзя детям так жить, как я жил. Вырастают либо зверёнышами, либо жалкими тряпками, боящимися всего на свете. Как вот я. От дядьки я ушёл через год. Мотался по всему Скайриму, ненужный, забитый и бестолковый. Ничего не умел, перебивался случайными заработками и чужими огородами, когда совсем уж брюхо сводило. Надолго осел только в Винтерхолде, прибился к Коллегии магов. Правда, способностей у меня не было ни на грош, и из учеников меня быстро выперли. Пожалел старый орк, тамошний библиотекарь, и почти десять лет я был его помощником. Вот книги – то, что я действительно люблю. Не надо меня жалеть, я был в это время счастлив, я спрятался от страшного мира и читал, читал, читал… Конечно, я не был бы Локиром, если бы не влип в неприятности и там. Как-нибудь потом подробности расскажу. Короче, если я появлюсь под стенами Коллегии, половина магов меня на месте испепелит, а вторая половина потом воскресит и ещё помучает, я думаю. Орк тогда меня тайком вывел и накрепко запретил возвращаться. И с тех пор не было у меня спокойной жизни: всюду бывал, и отовсюду выгоняли. Пять лет так мыкался, а тут решил в Хаммерфелл податься, лошадь захотел украсть. А дальше вы знаете.***
Я замолчал, и Сигрид тоже ничего не говорила, только вдруг обняла меня крепко и всхлипнула, уткнувшись носом в моё плечо. Я и сам почти разрыдался – не от жалости к себе, с этими воспоминаниями я привык жить, – от того, что чужой человек меня пожалел. Впервые, наверное, после Урага гро-Шуба, того самого библиотекаря из Винтерхолда. – А ты своего отчима не навещал больше? – спросила Сигрид, утерев глаза кончиком передника. – Папашку, – поправил я. Так и не привык его отчимом звать. – Нет. Может, он и помер уже. Пусть Боги его судят, а мне ни к чему. – А… отца найти не пытался? – Нету у меня отца, – думал я об этом, что уж скрывать, много думал. – Или он погиб тогда на войне, или отказался от нас с мамой. Как по мне – нет разницы. Да и как теперь узнаешь, мать же ни слова никому не сказала. Сигрид помолчала, признавая мою правоту, а потом добавила робко, словно боясь обидеть: – А на могилку к маме сходил бы, Локир, глядишь, полегче будет… Ты прости меня, дуру любопытную, разбередила я тебе душу. Я только отмахнулся, и едва не подпрыгнул, когда Алвор за спиной пробасил: – Ты, это, зайди завтра в кузницу с утра. Доспех тебе подгоню, меч подправлю… И давно, интересно, он в дом зашёл? Вообще я его не услышал. А вот он, судя по тону, услышал достаточно. Скамп, как же я себя ненавижу, и ненавижу эту липкую, душную жалость в глазах кузнеца и его жены. Хорошие они люди, слишком хорошие. А я кто – тряпка и размазня. Ублюдок. Локир. Без дома, без имени. Я поднялся, не глядя на Алвора, поблагодарил и пошёл к двери. На пороге развернулся и сказал, не поднимая глаз: – Спасибо вам обоим. Обедайте без меня, я в кузнице побуду, воздухом подышу, – и добавил тихо, едва слышно: – Пожалуйста, не бейте Дорти. Никогда не бейте.***
На улице уже стемнело, то ли из-за дождя, то ли мой рассказ слишком затянулся. Я зашёл в кузницу, уселся на пол, обхватил руками колени. Мыслей не было. Пустота в груди волком звала выть. Не знаю, сколько я так просидел, как вдруг что-то тёплое прислонилось ко мне сзади, маленькие горячие пальчики обхватили замёрзшие ладони. – Я тебе похлёбки принесла, – шепнула на ухо Дорти. – Поешь, пока горячая. И одеяло меховое. Я обернулся поблагодарить, и тут она внезапно чмокнула меня в щёку, словно бы клюнула, не разжимая губ. С жалостью. Ясно. Интересно, кто-нибудь ещё в Ривервуде не слышал истории о детстве Локира? – Ты очень хороший, Локир, – отстранившись, проговорила Дорти. – Не верь, что тебя сломали, ты сильный и храбрый, на самом деле… Я долго смотрел ей вслед и думал, что же за день сегодня такой – все меня жалеют. Храбрым вот назвали. Может, и правда, не всё в моей жизни так уж паршиво? Похлёбку я, естественно, слопал, и миску вылизал. Страдать на сытый желудок значительно приятнее, поверьте уж мне. По улице шатающейся походкой из таверны до дома, закладывая невероятные петли, добирался Свен. Ну, раз уж день такой… – Эй, Свен! – окликнул я его. – Ты прости меня, нечаянно так получилось. Ну хочешь, отлупи меня, я заслужил, правда. Свен остановился и уставился на меня неожиданно трезвым взглядом, махнул рукой и уселся рядом со мной. – Свен, не подходит она тебе, – осмелев, я решил снова влезть в его сердечные дела. Ничему-то ты, Локир, не учишься. – Она вздорная, капризная бабёнка… – Да знаю я всё, Локир, что ты меня за дурака держишь? – отмахнулся бард. – Вот, веришь ли, всё вижу, и характер её скверный, и гордыню, и то, что не любит она никого, кроме себя. А сердцу не прикажешь. Люблю, понимаешь ты? Я не понимал. Но, раз человек сам на плаху лезет, помогу, пожалуй. – Фендал не вернётся, я думаю, – осторожно сказал я ему. – А Коготь, если найдём, я тебе отдам. Принесёшь, соврёшь что-нибудь – и тащи под венец, пока не опомнится. – Думаешь, получится? – оживился Свен. – Попытаться стоит. Молись только, чтобы мы живыми с Ветреного пика вернулись, – попросил его я. Ну а вдруг просьбы правильного норда, в отличие от моих, Боги всё-таки услышат? Вряд ли будет хуже. Просто некуда. Свен ушёл, обнадёженный, а я остался наконец наедине со своими воспоминаниями. И вспомнилась мне Коллегия.***
В библиотеке было много книг, привезённых беженцами с гибнущего Ввандерфелла. И изрядная часть – про Неревара, их древнего великого героя. Попадались и поновее, про Неревара Возрождённого, или Нереварина. Я зачитывался ими до одури, по крупицам собирал все сведения об этом человеке. Осмелился даже приставать к самому Архимагу, Савосу Арену, а уж от мастера иллюзии, Древиса Нелорена, просто не отлипал, бесконечно заставляя вспоминать те крохи, что он знал. Данмеры подсмеивались над моим интересом, но рассказывали. Конечно, я мечтал сам оказаться на месте Нереварина. Он ведь был н’вахом, чужеземцем, тоже никому не известным до исполнения Пророчеств. Ну прямо как я. Я грезил Азурой, во сне и наяву мне мерещился её образ, её обращённый ко мне призыв. Я даже сам, по доброй воле, сбегал из Коллегии к её святилищу. А уж что я творил в Хогитум**, искренне полагая, что она может снизойти до меня! Дурак был, дураком и остался. Локир – Неревар Возрождённый, герой Азуры. Впору ржать не хуже, чем самая ехидная лошадь, да. С годами безответное обожание сменилось язвительным цинизмом, а мечты, поглядите-ка, остались. Шевелятся в самой глубине души, бередят, нашёптывают тихонько. На подвиги вот потянуло да на добрые дела. Проспись, трусливый ублюдок, и подумай о том, как свою шкуру целой сохранить, а не о сиськах даэдрической принцессы и о её благодарности. Впрочем, это отступление. В тот период юношеских мечтаний книжный мальчик Локир терзался странной идеей: всех людей, какие только есть, кто-то сочинил. И жизнь каждого – это книга, которую пишут невероятные запредельные существа, главнее Богов и непостижимее Принцев даэдра. У каждого – свой писатель, кто-то халтурит, кто-то старательно прописывает всю жизнь своего персонажа. Кто-то сочиняет тома о подвигах, а кто-то – пару строк: родился, мол, пахал всю жизнь как проклятый, тихо помер в окружении домочадцев. Ну, вы, я думаю, поняли. К чему я это веду: хотел бы я посмотреть в глаза тому мерзавцу, что сочинил мою жизнь. -------------------------------------------------------------- Слово "ублюдок" в тексте этой главы употребляется в значении "незаконнорожденный", "бастард". В других случаях может использоваться и как обычное ругательство. * Фестиваль Новой Жизни, или просто Новая Жизнь – отмечается первого числа месяца Утренней Звезды, тамриэльский аналог нашего Нового Года. Не встречала упоминаний, что на него принято дарить друг другу подарки, но почему бы и нет. ** Хогитум – день призыва Азуры, двадцать первое число месяца Первого зерна. В этот день все жрецы темных эльфов призывают Азуру для получения от нее советов и покровительства.
