Уберите от меня ваших драконов!

      – Начнём с того, что ты умер.       Арнгейр выжидающе на меня таращился, я молчал и не отводил взгляда. Он занервничал первым, затеребил свою бородёнку, завязал её в узелок. Я молчал и ждал, что он скажет дальше. Не знаю, какой реакции он от меня хотел, да только фиг ему. Вот просто так, из вредности. Ну да, я победил в войне нервов, прямо можно гордиться собой и даже начинать памятник самому себе ваять.       – А ты вообще понял, что я сказал? – сдался не дождавшийся моих криков ужаса, или чего-то другого, скамп его знает, Арнгейр. Кстати, от его тона в памяти почему-то всплыло словечко «наехал»…       – Да понял я, понял, не кипятись, – успокоил я дедульку. А то, неровен час, хватит старика удар от моей невоспитанности, и не узнаю тогда продолжения этой захватывающей истории. – Просто я с тобой немножечко не согласен. Категорически, я бы сказал. Мне хочется жрать, спать, да и холодно изрядно у вас тут, а у мертвецов, насколько мне известно, таких проблем нет. Может, конечно, это моя фирменная удача, и моё поганое посмертие ничем не отличается от моей поганой жизни, но, в таком случае, и говорить-то не о чем. Вроде вонять я пока не начал, ну, не больше, чем обычно, – я скосил глаза на Лидию, она, встретив мой взгляд, кивнула. – И потом, я рассчитываю после смерти попасть в Лунную Тень*, а там хорошо, цветочки всякие, водопады, Азура, а не эта каменная берлога и твоя мудац… мудрая рожа.       – Э-э, а при чём тут Азура, ты же норд, вроде как? – удивился Арнгейр.       – Во-первых, у неё сиськи, – любезно пояснил я. – А во-вторых, у меня синяк на заднице. Правда, там ещё записка от Лидии, но это к делу не относится.       Допускаю, что вся моя речь прозвучала для непосвящённого несколько невнятно. Арнгейр, во всяком случае, посмотрел на меня как на сумасшедшего, потом перевёл взгляд на Лидию. Очевидно, рассчитывал, что хоть кто-то из нас двоих нормальным окажется и объяснит по-человечески. Тщетная надежда.       – Насчёт сисек я только со слов Локира знаю, – невозмутимо заявила мой хускарл. – Да и то, он был пьян. А остальное – правда, и про синяк, и про записку.       – Так что, сам понимаешь, если ты не Принцесса даэдра, а тут – не План Обливиона, то я жив, – констатировал я. – А ты, прости, даже на ненакрашенную Азуру не тянешь.       Дедок зашипел, как разъярённый каджит, и несколько раз с силой треснулся лбом о каменную столешницу. Нда, если он так часто делает, разговора у нас не получится, чувствую.       – Придурок! – проорал он. – Я тебя сейчас сам убью к херам драконьим!       – Вот видишь, опять нестыковка, – подловил я его. – Я вроде как уже, если тебе верить.       Главный бородач меня удивил: он вздохнул, зажмурился, и попытался принять ту ужасно неудобную позу, которую обычно называют расслабленной. Я так понял, он решил помедитировать, ну, в самом деле помедитировать. Получалось, правда, так себе – у него дёргался левый глаз, правый уголок рта, а пальцы непроизвольно скребли каменные подлокотники кресла. И он периодически шипел что-то неприличное. Кажется, я даже расслышал своё имя. Наконец, Арнгейру всё-таки удалось взять себя в руки. Он открыл глаза и улыбнулся нам с Лидией ласково, как любящий дедушка. Ну, или как маньяк, заманивающий в тёмную подворотню очередную жертву…       – Локир, соберись, пожалуйста, и вспомни, что было перед тем, как ты в первый раз встретил дракона, – очень вежливо, с трудом сдерживаясь, попросил он.       Я задумался.       – Ну, утром я проснулся, вылез из лисьей норы, в которой всю ночь прятался от волков… – начал рассказывать я.       – Короче! – рявкнул окончательно утративший самоконтроль бородач.       – Хотел украсть лошадь, меня оглушили, бросили в повозку, очнулся рядом с бунтовщиками, привезли в Хелген, хотели казнить, суки, прилетел дракон, плюнул огнём, все побежали – и я побежал, – быстро отчитался я.       – А тебе ничего странным не показалось? – ласково, как у слабоумного, но любимого ребёнка, спросил Арнгейр.       – Кроме того, что имперцы поймали Ульфрика, хотели его по-тихому казнить, а потом появилась огромная летающая скотина, из тех, которых не бывает, и спалила деревню? – невинно уточнил я.       – ДА, – заорал этот нервный старикан. – Ещё что-нибудь?       Я понял, что он держится из последних сил. Хватит, пожалуй, перегибать палку.       – С нами в повозке – в смысле со мной, с Ульфриком и с ещё одним братком Бури, – ехал странный пассажир, – припомнил я. – Он весь был какой-то… неопределившийся, что ли, невнятный. Я так и не понял, мужчина он или женщина, не говоря уж о расе и возрасте. Он попытался сбежать, как только мы до Хелгена добрались. Естественно, его пристрелили.       Арнгейр кивнул своим мыслям, потом тихо сказал:       – Этот незнакомец… Он и был настоящим Довакином. А на его месте должен был быть ты.       Я открыл рот, чтобы возмутиться, но тут меня накрыло.

***       …Вот с повозки задорно спрыгивает Ралоф, степенно спускается Ульфрик. На трясущихся ногах я делаю шаг вперёд. Имперская капитанша, баба злющая и явно… хмм… незамужняя, что-то выясняет, Хадвар записывает. Вот мегера поворачивается ко мне, и что-то внутри панически вопит – беги, Локир, беги! И я бегу, десять шагов, пятнадцать… Мощный удар бросает меня вперёд, я падаю лицом на утоптанную дорогу, и не могу даже смягчить удар, потому что руки связаны. Сначала болит только оцарапанная щека, и я даже пытаюсь подняться, бежать, бежать… А потом накатывает боль в груди, тяжёлая, как могильная плита, я пытаюсь вдохнуть, но чувствую лишь, как булькает кровь в пробитом навылет лёгком. Я опускаю глаза и вижу наконечник стрелы, торчащий у меня чуть выше сердца, и с него медленно, чудовищно медленно стекает и падает в пыль тёмная, почти чёрная капля. И ещё одна, с уголка губ, и вот они уже бегут алым густым ручьём. И снова удары – плечо, поясница, опять грудь, – но боль уже не воспринимается так остро, она становится неважной. Я пытаюсь ползти или хотя бы вдохнуть, но не получается ни то, ни другое. Я снова падаю лицом в пыль, глаза затягивает мутная бордовая пелена, и последнее, что я слышу – бешеная капитанша командует: «Следующий». И, совсем далеко, на грани слышимости, тонкий девичий голосок: "Мне так жаль"...       Я дышал, жадно хватая ртом воздух, не в силах поверить тому, что мне доступно это счастье – просто дышать. Провёл ладонью по губам – крови не было, посмотрел вниз – наконечник стрелы не торчал из груди. В глазах двоилось, но я разглядел задумчиво улыбающегося Арнгейра, испуганно склонившуюся надо мной Лидию… Морок отступил.       – Что это? – выхрипел я, глядя на Седобородого.       – Откат, – непонятно ответил он. – Откат от вмешательства в Древние Свитки.

***

      Я попробую объяснить то, что понял из речи Арнгейра. Впрочем, не ручаюсь, что это – истина в последней инстанции. Как по мне, то главный бородач и сам до конца не понимал, словно с чужих слов рассказывал. Ну, или я, чего уж там, не самый одарённый ученик. Короче, ситуация обстоит примерно так.       Каждый человек (будь он даже мером, каджитом или аргонианином), свободен. Ну, теоретически свободен, конечно – свободен выжить или умереть, воевать или не воевать, рожать детей или писать книги. Делать что-то или не делать этого. Из поступков каждого, как из разноцветных нитей, сплетается гобелен истории. И так бывает почти всегда. И вот этому самому «почти» я и обязан своим нынешним положением, со всеми его плюсами и минусами. Вы можете сказать – как это сделал я – что плюсы как-то особо не просматриваются. Но, с другой стороны, альтернатива тоже не радует, так что я в основном не возбухаю. Тем более Арнгейр тонко намекнул, что тот прискорбный факт, что я не умер, всегда можно исправить… Впрочем, вернёмся к теме свободы.       Так вот, в истории случаются такие моменты, когда вся наша свобода выбора сворачивается в трубочку и запихивается в известное место. И такая хрень называется Пророчествами Древних Свитков. Слово «Пророчество» используется, как я понял, за неимением лучшего. Фактически, как только приходит время Свитков, мир замирает, как публика в театре после начала представления, и, затаив дыхание, смотрит на сцену. Образно говоря, зрители могут почёсываться, зевать, грызть семечки – но вот вмешаться в происходящее, увы, не могут никак. Если вы думаете, что это печально или унизительно – довольствоваться ролью толпы, глядящей из темноты, то я вас успокою. Тем, кто оказался на сцене, стократ хуже. Игроки даже чихнуть без сценария не смеют, и лишь разыгрывают пьесу, хоть и сами, как правило, об этом не знают. А сценарий, то, что правит в такие моменты миром – и есть Пророчество Древних Свитков. А особую изюминку всей этой драме добавляет тот факт, что абсолютно никто не знает своих ролей, но, как марионетки на верёвочках, следуют написанному.       Вы спросите, при чём здесь некто Локир, неудавшийся конокрад, трус (вполне удавшийся), и вообще личность ничем не примечательная? А вот тут-то и начинается самое интересное. Я не зря использовал метафору с театром. Есть, знаете ли, такие роли, с которых начинается представление. Ну, типа: выходит такой персонаж на сцену, выпивает стакан воды и, скорчившись, умирает. И всю пьесу главные герои думают, кто же отравил господина Как-его-там-неважно. Или даже вообще не вспоминают про господина Как-его-там-неважно, просто сценаристу зачем-то понадобился гроб среди декораций. Или автор решил таким образом выразить свою мысль о бренности всего сущего, и господина Как-его-там-неважно тихонько унесут за кулисы, когда сюжет начнёт разворачиваться. Во-от, а теперь угадайте с одного раза, как в нашей, скамп её дери, пьесе про Довакина и драконов зовут этого самого господина Как-его-там-неважно… Вот только что-то пошло не так. Яд выпил, образно говоря, главный герой, а господин Как-его-там-неважно стоит, как полный придурок, в свете софитов, и только испуганно шепчет кому-то, что он, дескать, не готов, как же так, он и роль не знает, и вообще персонаж комический, и меча у него нет, пусть и бутафорского. Ну, или в моём случае, вопит на разные голоса: «Уберите от меня ваших драконов!». А сюжет идёт, и героя нет, вот и приходится бедолаге справляться, как умеет.       Если вы справились с этой информацией, то вот вам ещё кусочек. Свитки – своего рода текст, хоть и принимает форму слов в привычном нам значении лишь после того, как Пророчество полностью осуществится. Но, тем не менее, время от времени находятся не то гении, не то безумцы, мечтающие этот ненаписанный текст подправить, в свою, естественно, пользу. Технология таких подчисток невероятно сложна, последствия – непредсказуемы, но и возможный выигрыш того стоит. Так вот, очевидно, первой строчкой пророчества была моя смерть. Но кто-то внёс маленькие, совсем незначительные изменения. Например, стёр крохотулечную, совершенно бесполезную (по мнению большинства нордов) запятую. И вместо «В повозке на казнь ехали Ульфрик, Ралоф, Довакин, Локир» получилось так «…Ульфрик, Ралоф, Довакин Локир». Чуете разницу, да? Я – так очень хорошо чую, прямо всей многострадальной задницей. Конечно, вряд ли в Свитке написано именно так, но смысл, я думаю, такой пример передаёт более-менее верно.       – Вот так и вышло, что ты, Локир, в некотором смысле мёртв. Живёшь, можно сказать, благодаря тому, что Свитки перекраивают мир. Слепили Довакина из того, что подвернулось, – закончил Арнгейр.

***

      Поверил я ему сразу. Скорее даже, это не было верой – казалось, что я знал всё это раньше, с самого начала истории знал, но почему-то забыл. Или запретил себе думать об этом. Просто мой морок и путаные, полные мистических туманностей слова Арнгейра как-то внезапно, как кусочки детской игрушки-головоломки, встали на свои места. Вот только нескольких весьма значительных элементов не хватало. Я устало потёр переносицу – голова разболелась просто зверски. Надо было ещё многое узнать, но мысли отказывались шевелиться. Я беспомощно посмотрел на Лидию.       – Дайте ему отдохнуть, – потребовала хускарл от Арнгейра. – Сутки у нас выдались непростые.       Я с благодарностью кивнул и вошёл в роль. В роль не очень свежего покойника. Позволил этим двоим решать, как поступать с моим едва живым телом. Арнгейр предложил устроить меня на собачьем коврике (предыдущий его владелец, в смысле коврика, отправился в собачий рай лет двадцать назад, так что не возражал). Главный бородач, напротив, сильно возражал, когда Лидия предложила другой вариант – его собственную постель. Кажется, мой хускарл, применяя запрещённые приёмы (типа очень глубоких вдохов в сочетании с несколькими расстёгнутыми застёжками на доспехе, насколько я понял), настояла на своём. Меня, совсем одуревшего от головной боли и странной ломоты в костях, кое-как раздели, стянули сапоги, и Лидия, заботливо подоткнув одеялко, пожелала мне выспаться и посоветовала обращать поменьше внимания на бредни всяких старых… ну, мне хотелось бы думать, что она сказала «старых мудрецов», но Арнгейру, судя по донёсшемуся скрежету зубов, послышалось другое, нда. Сама хускарл, положив на колени вынутый из ножен меч, устроилась в кресле и принялась охранять мой сон.       – Не дури, золотце,– хрипло сказал я. – Ложись спать, кого здесь бояться?       Лидия, подавив зевок, заявила, что свободная кровать всё равно одна, остальные Седобородые проснутся хорошо если к полудню, и она потерпит. Я фыркнул.       – Тепло, – искушающе протянул я, – мягко, можно ноги вытянуть, глазки закрыть…       – Это как-то неприлично, – протянула она.       – Угу, – согласился я. – Не то что вчетвером в постели ярла. Или на заднице моей объявления писать. Или…       – Убедил, – фыркнула она. – Можешь не продолжать.       Быстро стянув с себя доспехи, Лидия, забавно семеня босыми ногами по холодному каменному полу, юркнула под одеяло и прижалась ко мне тёплым боком. Я успел только отстранённо подумать, какой она оказалась хрупкой без своей вечной стальной скорлупы, в коротеньких, до колен, штанишках и рубахе без рукавов. Впрочем, ни тело, ни даже вечный голосок, нашёптывающий пошлости в моей голове (а то и напрямую, минуя мозг, сразу языком) не отреагировали никак. Ну женщина, ну красивая, ну полуголая, со мной в одной постели. Может, я и правда умер… И на этой печальной мысли я, кажется, уснул.

***

      Я не пил больше суток. В смысле, ничего крепче воды не пил. А пробуждение, тем не менее, ничем не отличалось от вчерашнего: так же раскалывалась голова, ныли все кости, да ещё и дышать тяжело было. И горло изрядно саднило. Я обиделся, честное слово, сам не знаю на кого: вот зачем тогда мучиться трезвостью, если утром всё равно хреново? Впрочем, до меня быстро дошло, что со мной просто приключилась банальная простуда. Полный нос соплей, больное горло и ненависть ко всему непростуженному миру ненавязчиво мне на это намекнули. Во всяком случае, я надеялся, что не редкая и неизлечимая форма какого-нибудь драконьего гриппа.       Я поступил в этой ситуации как любой нормальный мужчина: высунул нос из-под одеяла, тяжело застонал и хриплым голосом смертельно больного страдальца потребовал заботы. Думал я, конечно, о своём верном хускарле. А вот чего не ожидал, так это выстроившихся рядом с постелью в ряд троих старичков разной степени бородатости, обряженных в одинаковые серые балахоны. Все трое, не отрываясь, пялились на нас с Лидией, загадочно поблескивая глазами из-под капюшонов. Ну, не то чтобы на нас – моя скромная персона интересовала их мало, а вот Лидия… Когда те части моего хускарла, которые даже под тяжёлым меховым одеялом не давали спутать её с мужчиной, приподнимались на вдохе, старички, наоборот, дышать переставали. Кажется, у одного из них по пресловутой бороде даже капала слюна. Лидия, почувствовав моё шевеление (пристальные взгляды на неё не действуют, я пробовал), открыла глаза, увидела весь этот свежеобразовавшийся клуб своих поклонников и ойкнула, натягивая одеяло до глаз.       – Товарищи мудрецы, – хрипло каркнул я. – Прекращайте несанкционированный митинг, вы смущаете даму…       Несмотря на то, что я, даже с учётом полного носа соплей, был достаточно убедителен, на них мои слова не подействовали от слова совсем. Пока Лидия шуршала под одеялом, пытаясь на себя натянуть что-то кроме своей импровизированной пижамки, старички вытягивали шеи с лихорадочно двигающимися кадыками, и яростно трясли бородёнками.       – А я предупреждал, – ехидно заявил из-за спин своих коллег Арнгейр. – Мы тут живём монахами, и почтенные мудрецы давно не видели женщин. О-очень давно.       Я собирался уже посоветовать почтенным мудрецам пойти и помедитировать где-нибудь в потаённом уголке, но в носу жутко зачесалось.       – А-апчхи-FUS!       Почтенных мудрецов разметало по комнате. Ничего себе чихнул! Я зажмурился, ожидая появления кровожадной твари внутри меня. Ничего, только горло заболело сильнее. Зато отвлечь внимание от Лидии мне удалось прекрасно. Кряхтя и потирая ушибленные места, старички шустро сгрудились вокруг меня.       – Извините, – сконфуженно пробормотал я. – Я неча-а-пчхи-FUS!       Надо сказать, жизнь на свежем воздухе и постоянные медитации оказывают положительное влияние на здоровье. Во всяком случае, эти бородатые дедульки оказались на удивление крепкими. Крепче мебели, которую они дружно ломали своими престарелыми организмами. Правда, подходить ко мне больше не рискнули, пялились с безопасного расстояния.       – Ну вот, ещё разок Крикнешь, и испытания пройдены, – ехидно прокомментировал из угла хитрый Арнгейр, оба раза не попавший под мой драконий чих.       – Какие испыта-а-апчхи-FUS?       Нет, всё таки не зря он у них тут за главного – почти увернулся, зараза.       – Потенциальный Довакин должен три раза показать нам свой чих, то есть Крик, – отряхиваясь, пояснил он. – Коллеги, вы удовлетворены?       Коллеги дружно затрясли бородами, в том смысле, что, мол, удовлетворены полностью, не надо больше так делать. А я снова собрался чихнуть. Седобородые шустро, как тараканы, попрятались по каким-то щелям, зато Лидия, золотце моё, не растерялась и быстро шмякнула меня по роже подушкой. Я ойкнул и сдержался.       В общем, мой первый день в Высоком Хротгаре прошёл отвратительно. Меня, как потенциального разносчика заразы, изолировали, то есть быстро сколотили некое подобие кровати, установили её в зале со здоровенным каменным столом, и безжалостно туда переселили. Все принимали посильное участие в моём выздоровлении – Арнгейр с заботливостью соскучившейся по любимому внуку бабушки пичкал меня отвратительными на вкус травяными чаями с мёдом и ещё более отвратительными бульонами, Лидия сидела рядом, держа в ладонях мою скованную предсмертным холодом (я правда так думал) руку, и развлекала разговорами. Остальные бородачи, которые, как выяснилось, разучились говорить на нормальном человеческом языке, молча толпились в дверях и пожирали взглядами моего хускарла. А я капризничал. Мне было холодно и жарко, я требовал то укрыть мне ноги, то убрать это противное душное одеяло, просил пить, но не такую воду, а другую, и всячески страдал. Дошло до того, что пятеро моих не совсем добровольных сиделок тянули за дверью соломинку каждые десять минут. Я, конечно, искренне полагал, что они просто не могут решить, кому достанется честь сидеть у постели умирающего Довакина, но приглушённые ругательства (если выигрывали Лидия или Арнгейр) и зловещая тишина (когда короткая соломинка доставалась молчаливым бородачам) наводили на нехорошие подозрения, нда… Они, конечно, пытались бросить меня на произвол судьбы, но я пригрозил в таком случае сам к ним прийти, так что жертв ко мне присылали регулярно.       Чаще всего работать сиделкой приходилось невезучему Арнгейру. Впрочем, я с ним вёл себя более-менее прилично: не очень громко жаловался и требовал поправить мне одеяло или потрогать лоб не чаще двух раз в минуту. Главный бородач за это рассказывал мне об их Ордене, драконах и ту’ум. Под его монотонный бубнёж про их легендарного основателя, Юргена Призывателя Ветра, я задрёмывал, а вот само происхождение Криков меня очень заинтересовало. Этот самый ту’ум, который я должен был показать на испытании, на самом деле является словом на драконьем языке. Я вообще уяснил для себя, что драконы – крайне скандальные создания, что ни слово – то Крик. Они, видите ли, так устроены. Но и люди, оказывается, тоже могут научиться орать. Тут, как я понял, есть три случая. Во-первых, это сами Седобородые. Они годами тренируются (Боги знают, в чём эти тренировки заключаются, я вот, сколько себя помню, всё время воплю, преимущественно от страха, иногда, для разнообразия, от ужаса или обиды, может, это тоже считается?). Во-вторых, есть ещё Драконорожденные, или Довакины, если говорить на драконьем. В смысле – настоящие Драконорождённые. Эти везучие ребята непонятно за какие грехи получают такой странный подарочек от Акатоша, в них от рождения течёт драконья кровь, и Крики даются им легко и непринуждённо. Ну, и есть ещё третий случай, тот, который валяется сейчас на Хротгаре с простудой, изводя окружающих и пытаясь не утонуть в собственных соплях. Мне, конечно, льстила такая уникальность, но что теперь с этим делать? И как это связано с Тварью во мне? И почему, кстати, она просыпается не каждый раз, когда я использую Голос? Все эти вопросы я на Арнгейра и вывалил.       – Локир, пойми, я просто не знаю, – сдался он. – Может быть, тебе сможет ответить Партурнакс…       Я подавил желание спросить, за что этого, безусловно, достойного человека так ненавидели родители, раз дали ему такое имечко, но вовремя заткнулся. И правильно сделал, как оказалось. Этот самый Партурнакс тут, как выяснилось, самый-самый главный, он медитирует в одиночестве на вершине Глотки Мира, а там лёд, и без сопливых скользко, как любезно пояснил мне Арнгейр. Впрочем, разговор о Партурнаксе он продолжать отказался, как минимум до моего выздоровления. Ну и ладно. Кстати, то словечко, которое я подцепил, судя по всему, на Ветреном Пике, у странной поющей стены – ФУС, и переводится оно «Сила». Мощное само по себе, оно на самом деле является лишь первым словом из трёх, составляющих полноценный Крик. Вообще, как пояснил мне Арнгейр, все Крики состоят из трёх слов. Я предположил, что драконы дальше просто считать не умеют, он почему-то обиделся, собрался было что-то ответить, но тут его вахта истекла, и он позорно сбежал.       Лидия в свою вахту рассказывала мне забавные истории и усиленно поила отвратительным на вкус чаем. Как в некотором роде алхимик, скажу, что всё лечебное действие этих отваров и бульонов сводится к тому, что больной, устав от такой гадости, начинает очень сильно хотеть выздороветь побыстрее. Говорят, некоторым помогает. Ну, или окончательно в могилу сводит, тут уж как повезёт… К сожалению, пока никто не изобрёл зелья, моментально избавляющего от насморка. Вот руку там отрубленную или ногу прирастить – запросто, а как сопли вылечить – так фигушки, нда… Так что я давился чаем, втайне наслаждался тем, как все прыгают вокруг меня, бухтел и капризничал, пока не задремал. Основательно так задремал, часов на двадцать, пожалуй…

***

      Проснулся я, к некоторому моему разочарованию и безмерной радости окружающих, почти здоровым. Впрочем, консилиум компетентных специалистов по болезням меня (в него вошли Арнгейр и Лидия, остальные Седобородые получили право одобрительно кивать) приписал ещё пару дней постельного режима. Я не возражал, справедливо рассудив, что другой такой отпуск в ближайшее время не планируется.       Капризничать хотелось уже гораздо меньше. Лидия, умница, основательно прошерстила местную библиотеку и приволокла мне стопку книг, в которые я и зарылся с головой. Впрочем, читать мне постоянно мешали, причём самым паскудным образом. Вчера, пока я дрых, бородачи успели обустроить в импровизированном лазарете спальное место для Лидии. Мне осталось только завистливо вздыхать: моему хускарлу досталось ложе, если и уступающее легендарной Балгруфовой кровати, то не сильно. И как только успели сколотить шикарную койку, даже с импровизированным балдахином, да ещё и столбики покрыть каким-то подобием резьбы? Разнообразные рюшечки, подушечки с вышивкой и даже мягкие маленькие шерстяные звери-мутанты, которых так любят маленькие девочки, пёстрой горой возвышались на белоснежном меховом одеяле, покрывающем это великолепие. Если вдруг кому-нибудь интересно, у довакинского ложа имелись ножки (три с половиной, под половинку было подложено полешко), плохо подогнанные шершавые доски поддона и соломенный тюфяк. Ах да, ещё и одеяло: судя по запаху и виду, в свои лучшие годы оно было подстилкой уже упоминавшегося вчера пса. Может, я и преувеличиваю, но не то чтобы сильно, поверьте уж мне. Вот и где справедливость?       Источник окружавшего Лидию изобилия я вычислил быстро. Стоило только хускарлу убедиться, что я не собираюсь скоропостижно скончаться от простуды, как она, довольно улыбаясь, собрала весь свой арсенал (пару мечей, какие-то ножи, лук, ещё какая-то неизвестная мне гадость, предназначенная для причинения добра окружающим) и сбежала во внутренний двор крепости. То ли точить всё это собралась, то ли просто любовалась. Я даже не успел вволю пожалеть себя, брошенного всеми бедного больного героя, как в нашу комнату началось настоящее паломничество. Молчаливые бородачи, воровато оглядываясь, начали стаскивать подарки и выкладывать их у постели хускарла.       Как выяснилось, Седобородые тут занимались не только медитацией и слиянием с природой. По крайней мере, у каждого из них было хобби. Пока я притворялся спящим, один из них (я так и не удосужился узнать, как они называются, то есть их имена, я хотел сказать) приволок полный поднос пирожков, другой – что-то типа вязаного шарфика, а третий – какую-то резную статуэтку высотой в пару ладоней. Я едва сдержал приступ идиотского хихиканья: представил себе эдакий клуб сумасшедших бородатых домохозяек, усевшихся в кружочек и дружно щёлкающих спицами… Нда. Жаль, что разговоры про мужей, детей, диеты и прочую загадочную женскую фигню получались у них не очень оживлёнными, судя по всему...       Едва дождавшись, когда последний поклонник Лидии оставит меня наедине с подарками, я бодро (для человека, который ещё вчера собирался помереть от простуды) сполз со своего тюфяка и отправился инспектировать подношения. Допустим, я собирался проверить, не замышляют ли эти престарелые негодяи какой-нибудь гадости в отношении робкой, беззащитной и наивной девочки, которую я просто обязан опекать. Ну да, именно так я себе и говорил, а кто сомневается… ладно, я и сам себе не верил, если уж честно. Но искать другие причины своего свинского, откровенно говоря, поведения, отчего-то не хотелось.       Для начала я понадкусывал все пирожки. Ну да, искал яд. Может, не совсем яд, конечно, но приворотным травкам я бы не удивился. Ничего криминального, вроде бы, не обнаружил, да и пришлось признать, что выпечка оказалась просто-напросто вкусной. Всё сожрать я не осилил, поэтому остатки раздавил ложкой, превратив в неприятное на вид месиво. Ну а что, Лидии надо беречь фигуру, так что пусть спасибо мне скажет, нда. А потом догонит и ещё раз скажет… Затем я поискал опасные для жизни предметы в вязаном шарфике всех оттенков розового, решил, что при неосторожном обращении можно им удавиться, и распустил остатки. Ну и ладно, всё равно он оскорблял моё чувство прекрасного. Особую неприязнь вызвала у меня резная статуэтка. Деревянный конь, размером с две ладони, был изображён во всех отвратительных подробностях: он поднялся на дыбы, передние копыта словно готовились обрушиться на головы невинных доверчивых людей, даже на морде имелась типичная для этих тварей ехидная ухмылка. Сбоку на подставке аккуратными буквами было вырезано: «Старый конь борозды не испортит». Ну вот скажите, что бородатый паскудник имел в виду, а? Я задумчиво повертел статуэтку в руках и достал из своей сумки нож…       Лидия пришла, когда я уже произвёл над конём некую операцию, после которой он стал неотличимым от кобылы, и старательно, высунув от усердия язык, редактировал надпись. Я уже затёр слово «борозды» и заканчивал выводить поверх него «колбасы», когда неслышно подкравшаяся хускарл зашипела на меня, как разъярённый каджит. Я попытался было оправдаться, но неопровержимые улики выдали меня с головой. И я чуть этой самой головы не лишился.       На самом деле, во взбучке, которую мне устроила Лидия, было до отвращения много справедливого. Я вёл себя как свинья (тут мне припомнили ещё и мага, ехавшего с нами в телеге по дороге на Айварстед), и совсем не думал о чувствах окружающих. Оказывается, Лидия уже успела пообщаться (Боги знают, каким образом) со всеми бородачами, и теперь считала их кем-то вроде своих одиноких троюродных дедушек. «Представь, как им тут тоскливо, – стыдила она меня, – как одиноко, когда нет никого, на кого можно направить нежность и заботу, кому можно улыбаться и получать улыбки в ответ…». Я посмотрел на хускарла и засунул куда подальше несколько возражений (типа того, что дедушки обычно смотрят на своих внучек немножко не так). Чем-то эта тема её задела, и, кажется, не только о бедных несчастных Седобородых она сейчас говорит… Я, насколько мог, изобразил виноватое выражение, и был изгнан «подышать свежим воздухом и обдумать своё поведение».       Я пошёл обдумывать. Туда, где неторопливо, наедине с собой, и принято этим заниматься. Ну, по крайней мере, у меня принято. Я закрыл дверь сортира, ровесника, судя по всему, самой крепости, и погрузился в размышления. Я настаиваю, что в дальнейшем нет моей вины, просто так сложились обстоятельства: широкая ровная дверь из светлого дерева, с миленьким окошком-сердечком, прямо-таки манила. А в кармане штанов, как на грех, обнаружился маленький продолговатый предмет. Садия, боюсь, никогда больше не увидит своей штуки, которой красит рот.       В общем, я оставил Седобородым подарок. Моделью для рисунка послужила, само собой, Азура. Точнее, её статуя. Или, если уж ещё точнее, мои воспоминания о её статуе. Я несколько преувеличил размеры достоинств, а вот на одежде, напротив, сэкономил. Полюбовался пару минут на дело рук своих, подумал, не добавить ли легендарные Луну и Звезду, но решил, что это будет святотатством. Да и кто её знает, вдруг она оскорбится? Как по мне, то украшать собой дверь сортира в самом Высоком Хротгаре – почётно, но у Принцесс Даэдра могут быть свои понятия о чести, я считаю... Да и щиплется она, зараза, больно.       Искренне уверенный, что убил одним выстрелом двух зайцев – извинился перед бородачами за испорченные подарки для Лидии и заодно избавил своего хускарла от слишком уж навязчивого внимания, я отправился дочитывать трактат «О драконорожденных». От этого увлекательного, но, увы, бесполезного в моём случае занятия меня отвлёк яростный вопль. И вот кто бы сомневался, что вопить будут именно…       – Локир, грёбаный ты скампов придурок!       Арнгейр обнаружил моё произведение при не самых благоприятных обстоятельствах. Фактически, он столкнулся с явлением, которое в огромном монастыре, всё население которого составляют четыре пенсионера (и, возможно, загадочный Партрарнук, или как его там зовут), встречается так редко, что, пожалуй, впервые. Главный Седобородый, собираясь поразмышлять о вечном, выяснил, что у сортира образовалась очередь. Да-да, самая настоящая очередь. А уж когда он выяснил, что стало причиной повышенного внимания мудрых старцев… Короче, виноватого он искал недолго.       Он орал, что я – ходячая неприятность, что меня надо немедленно выгнать на мороз и заставить оттирать «эту пакость», что они тут молятся, видите ли, Кин, а не какой-нибудь Дибелле, и так далее, и тому подобное. Молчуны, сбившись в кучку, грустно вздыхали. Лидия смотрела укоризненно. Я искренне расстроился и пообещал всё исправить, но только не сейчас, а завтра, а то ещё по новой разболеюсь. Такая перспектива привела всех в ужас, и вопрос был исчерпан. Ну вот что за незадача: ведь хотел скрасить дедулькам одиночество, а вышло… ну, как обычно, короче.       У Арнгейра вообще день не задался. Орать ему пришлось еще раз, правда, теперь уже не на меня. Нет, он, конечно, затянул было знакомую песню про «грёбаного придурка», но тут у меня было алиби: из своего изолятора я не выходил, даже обедал тут же (кстати, ножка козла была не в пример хуже давешних пирожков). Но на причину его новой истерики всё-таки сходил, посмотрел, нда… Талантливые тут, однако, люди собрались. Неизвестный гений пририсовал угольком к моему произведению весьма неожиданную деталь. Несколькими очень точными мазками лицо красотки (которое я особо и не прорисовывал, честно говоря) было изумительно точно превращено в карикатурный, но вполне узнаваемый портрет самого Арнгейра. Для особо непонятливых имелась даже завязанная в характерный узелок борода. В сочетании с прочими достоинствами, оставленными моим анонимным соавтором без изменений, выглядела картина… ну, скажем, неподражаемо.       Так и не найдя виноватого, Арнгейр, не дожидаясь утра, замазал всю дверь углём. Немного забегая вперёд, скажу: с рассветом картина была на месте, со всеми подробностями, только теперь нарисованная мелом, белая на чёрном. И да, война за свободу искусства продолжалась ещё некоторое время – когда Арнгейр использовал белую краску, анонимный художник рисовал углём, поверх сажи – мелом. Да уж, неистребима в нордах тяга к прекрасному, что есть, то есть.       Впрочем, день закончился вполне мирно. Оказывается, у Седобородых имелась и ещё одна проблема: они, так сказать, попали в ловушку собственного имиджа (формулировка, как вы понимаете, моя). Если говорить проще, все окрестные жители, а также многочисленные паломники, щедро снабжавшие мудрецов припасами, были по непонятной причине уверены, что медитация и алкоголь несовместимы. Вот и маялись, бедолаги, перебиваясь травяными отварами. Может, конечно, в глобальном смысле я был неправ, но по единогласному (в том числе бессловесному) решению, глобальный план был послан прямиком в Обливион. Я не только сварил ребяткам некую горючую жидкость из имеющихся в изобилии ингредиентов – пшеницы, мёда, дрожжей, – но и технологию объяснил, и пару-тройку рецептов записал. Благо алхимический набор с перегонным кубом в какой-то кладовке, среди хлама, обнаружился. Ох, чувствую, жизнь у Седобородых теперь повеселее станет, нда… Мы засиделись за дегустацией до поздней ночи, обиды были забыты, и впервые с момента нашего с Лидией торжественного явления на Хротгаре воцарилась дружелюбная и уютная атмосфера.       Что характерно, никто не перебрал. Вот это я понимаю, мудрецы. Вульфгарт (да, я даже начал различать молчунов) приволок лютню и принялся наигрывать задорный мотивчик. Остальные, включая и меня, по очереди станцевали с Лидией, раскрасневшейся и хохочущей, как девчонка. Арнгейр, разойдясь, даже спел несколько коротких весёлых куплетиков, из тех, что называются «частушки», или что-то в таком роде. Когда я поинтересовался, кто автор этих шедевров, он покраснел и промолчал. Я так и думал, в общем-то, поскольку содержание некоторых наводило на определённые подозрения:       Перед новою войной       Ярлы мерялись длиной.       Но длиннее завсегда       У Арнгейра... борода.       Потом разошедшиеся Седобородые взялись петь хором. Молчуны вносили посильную лепту, поскольку часть этих самых частушек пелась на драконьем, наверное, языке:       Мы не сеем и не пашем,       Мы валяем дурака,       С Глотки Мира фусродашим,       Локвакорим облака.       Пели они зажигательно, я попытался повторить, хоть и не всё понял, но вышел уже привычный драконий чих. Веселье (после того, как нашли отброшенного в угол и тихонько там задремавшего Борри), как-то само собой пошло на убыль. В итоге Арнгейр разогнал всех спать, заявив, что день будет для всех нелёгким – мне предстоит учиться, а почтенным мудрецам – учить меня, соответственно. Я как-то резко вспомнил о том, что мой неожиданный выходной заканчивается, а что делать – непонятно. Ну, кроме как продолжать глумиться над всеми, кто подвернётся, и мир спасать, конечно. _______________________________________________________ *Лунная Тень - план Обливиона, принадлежащий Азуре. Очень вкусно, хоть и лаконично, описан во внутриигровой книге "Врата Обливиона".