Уберите от меня ваших драконов!

                    Телега, покачиваясь, плавно катила по дороге. Мы оставляли за спиной болота Хьялмарка вместе с их ненасытной мошкарой, неспокойными покойниками и не на шутку разошедшимся дождём. Лидия дремала, свернувшись калачиком в углу, паук, которого она решила назвать Отморозком, шуршал в придорожных кустах и иногда, для профилактики, шугал засыпавшую на ходу лошадь. Нда, как-то я внезапно обзавёлся не то боевым конём, не то домашним любимцем… Ла-адненько, подумаем об этой восьмилапой проблеме попозже, ближе к тому моменту, когда придётся как-то объяснять его присутствие нормальным людям…       А пока мне было о чём подумать и без всяких отморозков. Вот, например, страх. Да ладно тебе, Локир, говори уж прямо – трусость. Казалось бы, я в этом вопросе несравненный эксперт, я думал, что знаю о страхе всё. Ан нет. В Устенгреве я, образно говоря, заглянул за грань трусости. Лидия успела в красках расписать, как я, восседая на Отморозке верхом, затесался в самую гущу клыкасто-паукасто-ядовитого безумия. Да ещё и дико хохотал при этом. У меня в голове, честно сказать, остались лишь отдельные образы. Наверное, это было чересчур уж запредельно. Когда страха слишком много – он перерождается в нечто качественно иное, кажется. В свою противоположность, в отчаянную, сумасбродную храбрость. Зато теперь я начал лучше понимать, что такое отвага. Это – один момент, вне всякой временной перспективы, без прошлого, без будущего. А если нет будущего – то и все планы теряют смысл. Даже мой самый основной план: просто выжить. Есть только один момент – сейчас, но он становится больше, чем весь мир. Всё-таки в геройстве, на мой вкус, слишком много от абсолютной, всеобъемлющей глупости. И, пожалуй, от истерики тоже. Но как же это сладко-то, божечки…       А вот мой бой с драконом – дело другое. Нет, сначала, конечно, я сделал глупость просто несусветную – вот и лишнее доказательство родства отваги со слабоумием. Ну, скажем, некоторые основания надеяться, что мы можем разойтись с тем драконом по-хорошему, у меня всё-таки имелись. Ну да, прямо в голове и имелись. Вот только, как выяснилось, я немножечко просчитался. Самую капельку. Правда, мне очень быстро объяснили, в чём я был не прав. Я прикрыл глаза, вспоминая.

***

      Я треснулся башкой о камень, отпрыгивая от дракона. Событие, прямо скажу, не самое приятное, но в итоге именно это и спасло мою шкуру. Вот только я уверен – и тогда, когда пытался увернуться от жуткой клыкастой пасти, и сейчас, хорошенько всё обдумав, – я не должен был налететь на этот скампом траханный валун. В последний момент что-то – или, вернее уж, кто-то, – заставило меня слегка изменить траекторию. По крайней мере, я не споткнулся, не запнулся и не промахнулся – я прыгал так, чтобы удариться головой. Как вы понимаете, мне самому такая гениальная идея и в кошмаре бы не приснилась. А значит… Значит, Мирмулнир соврал, как минимум один раз, когда утверждал, что не может мной управлять. Впрочем, я тут же представил возможный мой диалог с Арнгейром: «Я разговариваю с драконом! – Бывает… – И он мне отвечает! – Да ладно, и так тоже бывает… – Но он мне врёт! – А вот это уже паранойя, Локир». Нда. Я волевым усилием перестал хихикать и призвал себя к серьёзности. Всё-таки, как ни крути, а Мирмулнир меня выручил в этот раз.       …Моё несознательное, или как там его, в этот раз выглядело немного по-другому. По крайней мере, оно хоть как-то выглядело, а не просто клубы тумана, как в прошлый мой… ну, наверное, визит, за неимением лучшего слова. Вот только насладиться видом мне не дали.       – Ты жалкий безмозглый идиот! – зарычал кто-то за моей спиной.       Я подскочил и резко обернулся. Круглые очки и трубка исчезли в неизвестном направлении. Мирмулнир выглядел как обычный дракон. Хотя нет – как очень рассерженный дракон.       – Э-э, ну так-то да, но можно поконкретнее? – выдавил я, несколько озадаченный таким приветствием. Может, это по драконьи значит: «Здравствуй, Локир, как твои дела?».       Мирмулнир помолчал немного, глубоко дыша, его широкие ноздри раздувались, выпуская едва заметные струйки дыма.       – Давай-ка оба успокоимся, – сказал он наконец гораздо тише. – Пара минут для разговора у нас есть.       За его спиной снова материализовалось огромное кресло, и он довольно взрыкнул, усаживаясь и оплетая массивным хвостом задние лапы. На голове появилась маленькая белая шапочка с красным плюсиком надо лбом, а туловище обтянул какой-то непонятный белоснежный кафтан на пуговицах. Ах да, ещё и бородёнка проклюнулась, точная копия Арнгейровой.       – Итак, больной, на что жалуемся? – заботливо спросил он. – Впрочем, можешь не отвечать, и так видно, что обострение довакинства налицо.       – Эй, я тоже хочу трон, – возмутился я, игнорируя его дурацкие шутки. Не может быть, чтобы он от меня нахватался – я-то остроумный, не то что эта ящерица…       – А в чём проблема? – пожал плечами Мирмулнир. – Твоё же бессознантельное, хочешь – создай.       Я немного подумал и попросил неизвестно кого:       – Мне бы посидеть на чём-нибудь…       Из тумана вышла осёдланная лошадь. Я взвыл. Дракон хихикнул.       – Мне нужно кресло! – обиженно рявкнул я, перестав стесняться.       Что-то ударило меня под коленки, и я, не успев испугаться, рухнул прямо на мягкие подушки. Вот это другое дело. Кажется, я начинаю разбираться, как тут всё устроено…       – Жареного поросёнка, черноверескового мёду пару бутылок, двух… нет, четырёх прекрасных данмерок…       К моему неописуемому восторгу, всё, что я называл, само собой появлялось из тумана. Та-ак, кажется, я отсюда не уйду.       – Дело, конечно, твоё, – фыркнул Мирмулнир, с усмешкой разглядывая воплощение моих немудрёных желаний, – но во внешнем мире мой невоспитанный соплеменник сейчас примется жрать милую девочку, которая называет тебя своим таном, и закусит морозным пауком, пока эти двое защищают твоё бездыханное тельце…       Я подскочил. Как-то совсем из головы вылетело. Мёд и поросёнок растворились, данмерки скрылись в тумане, помахав мне на прощание изящными ручками. Я только вздохнул.       – Говорю же, пара-тройка минут у нас есть, – успокоил меня дракон. – Не зря же я тебя сюда… э-э… пригласил. Слушай и мотай на ус.       Я почесал несуществующий ус и приготовился мотать.       – Что для дракона – сама суть вещи? – неожиданно спросил он.       Я растерялся. Некстати представилось, как в этот самый момент огромные клыки смыкаются на шее Лидии. Впрочем, дракон зря болтать не будет. Хотя, если он от меня нахватался… В общем, проще будет ответить.       – Ну… Слово, наверное, – предположил я.       – Умничка, на тебе сахарок, – хихикнул дракон, и в самом деле протягивая мне миску с чем-то, подозрительно напоминающим лунный сахар. Я только отмахнулся. – А в чём тогда суть самого дракона, Лок-Кир?       – Слово для дракона… Имя?       – Вот можешь же, когда хочешь, – зубасто улыбнулся Мирмулнир. – Ещё сахару? Говорят, лучший способ дрессировки – это положительное подкрепление правильной реакции. Не боись, Лок-Кир, мы ещё научим тебя думать. А уж если ещё и отрицательное подкрепление использовать… Кнут и пряник, слыхал такое?       – Ближе к теме, умник, – одёрнул я его.       – Бур-бур-бур, – передразнил он. – Не хочешь учиться думать – как хочешь, значит, так дураком и помрёшь, и очень, надо сказать, быстро помрёшь. Ладно-ладно, перехожу к основному. Видишь ли, имя сохранили очень немногие из нас. Только те драконы, у кого есть имя, обладают и разумом. Остальные – зверушки, обманки, знающие один-два ту’ума. Ну, типа ваших дрессированных медведей, наученных паре несложных фокусов. Они, конечно, остаются Дова, и души свои сохраняют. Но не… вот есть у вас хорошее слово – личность. Суть. Свою сущность и разум Дова утрачивают вместе с именем. Вот ты с таким и пытался поговорить сейчас. Безнадёжное занятие.       – И много вас осталось настоящих, именных? – задумчиво переспросил я.       – На твой век хватит, – фыркнул он, а потом добавил грустно: – К сожалению, мало. Многие, слишком многие выродились за века несуществования… Так, всё, я сейчас буду впадать в депрессию, а ты пошёл вон, иди, вырожденца безымянного убивай.       – Эй, это и всё? – искренне возмутился я. – Поучительно, конечно, но бесполезно.       – На ладонь ниже кадыка у каждого дракона есть слабое, почти не прикрытое чешуёй место. Бей туда, – отстранённо сказал Мирмулнир. Я задумался на секунду, чего ему стоило учить своего убийцу, как уничтожать сородичей. Меня захлестнула волна благодарности. И жалости. Неспроста он тут ёрничает, ох и нелегко, должно быть, ему даётся эта недожизнь…       – В память о том, кем этот зверь был когда-то, – донеслись до меня издалека полные горечи слова, – дай ему бой, как равный равному, как сражаются Дова…       Я открыл глаза и пару секунд просто глядел в бездонное небо, которое начали затягивать тучи. Дова – сказал он мне. Дова. Представилось на миг, как я, раскинув крылья, скольжу меж этих тёмных туч, запредельно свободный, безгранично сильный… Дова. Бескрылый, жалкий, трусливый Дова. Но взгляд упёрся в спину Лидии, скользнул по пауку. Они и правда прикрывали собой моё тело от уже изготовившегося Крикнуть дракона… Я не мог этого позволить, и будь что будет.       – Отойдите оба, – негромко сказал я, но они услышали. И… повиновались? – И попытайтесь бить под кадык, там слабое место.       Я поднялся, не отводя взгляда от налитых кровью глаз дракона. Там не было разума, но… но он тоже был Дова. Ту’ум поднялся искрящейся силой, забурлил по венам, упёрся под ключицы. Я улыбнулся легко, впервые в жизни чувствуя, что нашёл своё место.       – FUS RO, – Крик рождался сам собой, уже готовый. Правильный. Сила, вплетённая в равновесие.       Дракон дёрнулся, отворачивая морду. На секунду что-то мелькнуло в его глазах, какое-то подобие узнавания, тень воспоминания. Отблеск разума. И пропало. Я сильнее, я прав. Я снова ударил его Криком, не давая даже открыть пасть.       Я не заметил, в какой момент кончились силы. На грани сознания послышался голос Мирмулнира: «всё… я иссяк… дальше сам…» И я начал вкладывать в Крики самого себя.       Когда дракон попытался взлететь – сбежать, я знал наверняка – я понял, что победил. Вот только чувство было, что в моих венах не осталось ни капли крови, а в груди – дыхания. Впрочем, в руке был меч, а голое, открытое горло твари – в каком-то шаге, только руку протяни…       Я понял тогда, что чувствует умирающий от жажды, когда видит перед собой озеро с водой. Чистая сила хлынула в меня, воскрешая, наполняя жизнью и торжеством. В этот раз я знал наверняка, что получил только силу, заключённую в драконьей душе, и ничего сверх. Этот дракон растворился в моей крови без остатка. Отдача была запредельной.       Я даже порадовался, что не могу говорить – ссаженное от нечеловеческих нагрузок горло просто не слушалось. Да мне, впервые, наверное, на моей памяти, и не хотелось. Я со стороны следил, как возятся Лидия и странный увязавшийся за нами паук, суетятся, собирая имущество. Я устал. Нет, не так: я смертельно устал. Я вывернул себя наизнанку, и перестал быть самим собой. Во всяком случае, так мне казалось тогда. Наверное, я впервые по-настоящему принял своё Довакинство. Принял и как дар, и как проклятье.

***

      Я, словно проснувшись, вернулся в настоящее. Телега катилась, поскрипывали колёса, и я сам не заметил, как от воспоминаний перешёл к какому-то полудремотному состоянию. Мысли стали медленными и тягучими, как мёд – не тот, что, перебродивший и разбавленный, разливают по бутылкам, а настоящий, вязкий и янтарно-прозрачный. Сла-адкий, как в детстве, когда удавалось им полакомиться в конце месяца Последнего зерна… И как-то само собой разумеется, что я увидел в этом медовом свете путь. Дорогу к тому загадочному месту, в котором расположился мой добрый, но хитрож... хитроватый друг Мирмулнир.       Это и в самом деле было похоже на сон – не приходить в себя после обморока, открывая глаза в тумане, а идти, словно сквозь густую паутину пробираясь, медленно, но осознавая каждый шаг. В какой-то момент сопротивление ослабло, и я увидел, что пришёл.       – Мирмулнир, – позвал я. – Ты тут?       – А где же мне ещё быть? – послышался насмешливый и очень знакомый голос. Раздвигая клочья медового тумана, мне навстречу шёл… человек? Ну да, довольно высокий, в потрёпанной, заляпанной болотной грязью и бурыми пятнами засохшей крови легионерской кирасе. Лохматые русые волосы до плеч, насмешливо изогнутые губы. Я молча сел в само собой появившееся кресло. Дракон-человек скопировал моё движение, продолжая ухмыляться.       – Вот сейчас действительно удивил, – помолчав, признался я. – Что-то опять хочешь доказать, или так, шутки шутишь?       Мирмулнир растянул губы в издевательской усмешке. Мои губы. На моём лице. Моим жестом откинул волосы с лица.       – Я тебя сейчас ещё больше удивлю, – загадочно сказал он. – FiiK!*       В воздухе передо мной повисло огромное, слегка мутное зеркало в простой деревянной раме. И из него на меня смотрел… дракон. С голубыми, словно бы вылинявшими, глазами. Моими, конечно.       – Забавно, – согласился я. – Только, прости, не очень похоже на правду. В этом месте, как я понял, можно и не такие фокусы показывать.       – Это не фокус, – парировал дракон. – FiiK есть сущность зеркала, и оно не врёт. Никогда. Сущность зеркала и должна отражать сущность вещей. Ты сейчас и для меня выглядишь так же.       Я помолчал, вспоминая. Ну что же, может, в этом что-то и есть.       – В Хаммерфелле, на самом краю великой пустыни Алик’Р, – неожиданно начал говорить дракон в моём обличье, – живёт маленькое племя, сохранившее у себя чистую кровь Йокуда. И Обычаи Ра’гада**. Там всем детям с рождения дают яд пустынного скорпиона. Смертельный яд. Они – не самоубийцы, нет. Первые дозы малы, почти незаметны, и передаются младенцу с молоком матери. Организм справляется. Но потом дозы увеличиваются, и к пяти годам маленький редгард каждый день выпивает по капле яда. Эта доза убьёт любого другого за секунды. Зато воины этого племени – единственные, кто может бороться со скорпионами и побеждать. Им, видишь ли, уже не страшны укусы.       – Зашибись история, – кивнул я. – Только мораль мне пока не понятна.       – А мораль тут, Лок-Кир, проста, – невесело улыбнулся моими губами дракон. – Настоящие Драконорожденные появляются на свет уже с кровью дракона в венах. И это, заметь, не просто красивые слова – их кровь действительно отличается от крови обычных людей, или меров, или зверорас. Взрослея, они постепенно привыкают к своей… особенности, и им не грозит утратить себя. Иное дело, когда Драконорожденность достаётся уже взрослому человеку – были случаи, хотя и нечасто. Даже твои мудрые Седобородые этого не понимают. Ты вот – чувствовал, инстинктивно, наверное, потому и юлил, пытаясь избежать обучения. Но всё равно, подготовки тебе не хватило – твой бой с жалким безымянным драконом оказался сродни укусу пустынного скорпиона. Вот только яд в малых дозах ты начал принимать слишком поздно… Боюсь, что ты можешь перестать быть Локиром-человеком, прости.       Я поверил. Даже не так: я знал. В глубине души знал до того, как он это сказал. Вот только что теперь делать? И, если уж на то пошло, есть у меня к Мирмулниру парочка вопросов…       – И давно ты об этом знал? – почти не обвиняя, сказал я. Да, я сейчас слишком хорошо его понимал, чтобы не нуждаться в ответе, но он всё-таки произнёс его вслух.       – Догадывался. Почти с самого начала. И думал, что так смогу отомстить тебе даже после своей смерти. Дам тебе силу, чтобы ты сам себя уничтожил. Уничтожил как личность, в смысле, оболочка бы осталась. Мне казалось, что это будет идеальная месть – убийца драконов сам станет драконом…       Я не мог злиться – слишком хорошо я теперь его понимал. Ещё вчера я, скорее всего, принялся бы вопить, ругаться и впадать в истерику. Страдал бы и проклинал предателя Мирмулнира. Но не теперь. Слишком далеко зашло моё превращение, кажется… И, хуже всего, меня это не очень и расстроило. Потому что, откровенно говоря, как бы я ни хорохорился, но Локиром – Довакином или нет – быть хреново. А быть Дова – хорошо. Сладко и свободно. Но…       ...Вот Сигрид накрывает на стол, садится напротив меня и смотрит, подперев рукой подбородок, как я, оголодавший, вылизываю похлёбку до капли. И, улыбнувшись одними глазами, подкладывает мне добавку, что-то добродушно ворча…       ...Хадвар смотрит на меня пристально: Бери меч, Локир, я дам тебе лишний шанс выжить…       ...Дорти, с визгом повисшая на мне: Вернулся, придурок…       ...Фендал на мосту у Ривервуда, стискивающий руку своего ненаглядного Лукана, а в глазах: Если тебе надо – если тебе очень-очень надо – то я пойду с тобой, Локир…       ...Айрилет, искренне улыбающаяся: Ты дрался как зверь, даже лучше – как данмер…       ...Лидия, стоящая между мной и драконом, маленькая, хрупкая – и не подпустившая ко мне смерть, не пожалевшая себя, чтобы выгадать мне несколько секунд…       ...Морозный паук, падающий, отброшенный движением драконьего крыла, но упрямо поднимающийся, поджимая лапу, и снова вцепляющийся во врага, отвлекая от меня…       – Что я могу сделать, чтобы остаться? – хрипло спросил я, стряхивая воспоминания. Правда, не особо рассчитывая, что дракон ответит.       – Попробуй… в себе разберись, что ли, – неуверенно протянул он. – Мне тут, из бессознательного, многое видно. Твоё прошлое, которое ты не хочешь отпускать, тянет тебя в бездну. Вспомни, что это значит – быть Локиром. Настоящим Локиром… О, точно, тебе нужен отпуск!       Дракон в моём обличье потянулся, улыбаясь задумчиво, и в руках у него появилось нечто вроде лютни с причудливо изогнутым корпусом – по форме женской фигуры. Зажмурившись, Мирмулнир тронул струны и вдруг запел довольно приятно:       …И тебе остается три выхода: сдохнуть, или встать на крыло,       Или просто считать, что нынче ты в отпуске, в отпуске, в отпуск:       Три дня, не считая дороги – отпуск,       Три дня, не считая дороги...       – Что это за баллада? – спросил я, поняв, что ни начала, ни конца мне услышать не удастся. А жаль.       – Да так… бард один поёт, – ушёл от ответа дракон. – Ты вряд ли когда-нибудь с ним встретишься***.       – Ладно, я понял, – вот зацепили меня эти строчки, что бы они ни значили. – Сдохнуть или встать на крыло – как-то не радует. Так что пусть будет отпуск. И… спасибо.       – Пожалуйста, – буркнул в ответ Мирмулнир. Он что, смущён? – Вот ещё, кстати, тебе тоже должно понравиться.       Дракон встал, странная лютня у него в руках снова изменила форму, став заметно меньше и вычурней. Мирмулнир ухмыльнулся мне уголками губ и продекламировал, на этот раз не аккомпанируя себе на непривычном инструменте, а, напротив, протягивая его мне каким-то слишком театральным жестом:       Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!       Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча.       На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ       И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!****       Пробрало меня до мурашек, честно говоря. Это же как нужно уметь обращаться со словами, чтобы так сказать — «посмотри в глаза чудовищ»... Вот теперь я совершенно точно знал, что мне следует делать. А насчёт славной смерти — это мы ещё поглядим, чья возьмёт.       – Зачем? – крикнул я уже почти в никуда, не то уходя, не то просыпаясь. – Зачем ты мне всё это рассказал, Мирмулнир, если ты меня ненавидишь?       – Потому что ты… не так уж плох… милый мальчик... – донеслось совсем уж издалека.

***

      Некоторое время я лежал с закрытыми глазами, слушая, как скрипят колёса. Судя по солнцу, день клонился к полудню. Вспомнить, как быть Локиром. Что же. Я знаю, что мне надо делать.       Я переполз вперёд, где спиной ко мне на козлах дремал возница.       – Эй, водитель кобылы, далеко мы уехали? – непринуждённо спросил я у него. Он вздрогнул и ответил заискивающе:       – Скоро развилка на Маркарт, – и добавил почти без паузы: – господин. Вы не волнуйтесь, скоренько будем в Вайтране.       – Планы меняются, – я всё ещё пытался быть милахой-обаяхой Локиром. Получалось, впрочем, плохо, если судить по реакции возницы. – Мы едем в Рорикстед.       – Как скажете, господин, – сразу согласился он, опасливо втянув голову в плечи.       Меня начала душить злость. Я пытался быть с ним самим собой, а эта тварь тут раболепствует, словно я – опасное и непредсказуемое чудовище… Крик родился под ключицами, ярость поднялась тёмной волной… Сейчас узнаешь, ничтожество, что значит злить Дова!        Я отшатнулся назад, закусив до крови губу… О божечки, я же только что чуть не… Молчи, Локир, ради Девятерых, только молчи! Держи себя в руках!       – Мы хорошо заплатим, – добавил я, немного успокоившись.       – Как вам будет угодно, господин.       Он так и не посмотрел мне в глаза, ссутулившись на козлах.       Чтобы снова не впасть в ярость, я спрыгнул с повозки, благо сонная лошадь еле тащилась, и пошёл рядом. Из кустов опасливо выглянул паук, но подходить ближе не спешил.       – Ну, Отморозок, это же я, – без особой надежды попытался я его уговорить.       Отморозок осторожно подошёл ко мне, коснулся жвалами протянутой руки. Осмелев, подставил щель между головогрудью и брюшком, не закрытую жёстким хитином – давай, мол, чеши, если это и вправду ты.       Некоторое время мы возились в дорожной пыли. Отморозок, оказывается, боится щекотки, но всё равно подставляет пузо, смешно дёргая лапами. Наши игры разбудили Лидию. Она высунулась из повозки, сонная, встрёпанная, оглядела обстановку, но ничего подозрительного не увидела. И в самом деле, на что тут смотреть: ну играет на рассвете посреди пустынной дороги Довакин со своим питомцем, морозным пауком… Пфе, эка невидаль.       – Доброе утро, ну, или уже добрый день, – радостно кивнул я. – Мы едем в Рорикстед. Ну, в смысле, мы пока стоим, но в глобальном смысле – едем.       – А-а-а, – она протяжно зевнула. – Это хорошо, что едем. А не пешком идём. В глобальном смысле.       Хускарл уползла досыпать, я тоже залез в повозку. Паук, подумав, присоединился к нам. Дошло до него, кажется, что лошадь на то и лошадь, чтобы за всех ногами перебирать. Я здорово успокоился и уже не чувствовал желания убивать за каждое неприятное слово. Эх, запатентовать, что ли, фирменный метод избавления от стресса – паукотерапию? Только, боюсь, действовать этот метод будет только на Довакинов, так что золотые горы мне не светят, увы...       – Эй, а дополнительный пассажир платить будет? – пришёл в себя возница. Мне прямо даже захотелось расцеловать его, такого противно-меркантильного и в то же время явно переставшего меня бояться. – Теперь новое правило – плата с каждой пары ног.       – Договорились, – сразу согласился я. Не то чтобы у нас не было денег, но просто не мог удержаться. – Паук едет бесплатно. Ты сам сказал – с пары ног. А у него – лапы.       – А что мы забыли в Рорикстеде? – всё-таки заинтересовалась отчаявшаяся заснуть под нашу перепалку Лидия. – Ты вроде упоминал, что там родился?       – Не в самом Рорикстеде, тут я маленько приврал, – признался я. – В холмах за ним есть маленькая деревушка в три двора. А ещё дальше в глушь – одинокая хибарка. Я там очень давно не был. Очень-очень давно.

***

      В Рорикстед мы приехали ко времени ужина. «Мороженый фрукт» как раз переживал нашествие посетителей. Я уже и забыл со всеми этими драконьими заморочками о простых крестьянских радостях. Ну ничего, помятые с перепоя лица местных жителей мне живо напомнили, что пару дней назад в Рорикстеде, как и в любой землековырятельной общине, бурно и весело отмечали Конец Страды,***** самый любимый у пахарей и огородников праздник. Судя по кислой роже лысого Мралки, местного трактирщика, древние обычаи тут соблюдались – двадцать седьмого числа месяца Последнего зерна в его таверне всем желающим ставили бесплатную выпивку. Эх, жаль, не успели мы маленько… Ну да ладно, главное, чтобы крестьяне, празднуя окончание годового труда, не все запасы пойла опустошили. Кстати, беспокоился я не о себе. Нет, я, конечно, придурок и раздолбай, но вот в моём нынешнем состоянии полудраконистости мне хватило ума воздержаться от алкоголя. Водитель кобылы, Бьорлам – мы с ним наконец познакомились – согласился дождаться нас в Рорикстеде. Причём, подумав, заявил, что мы можем не торопиться со своими делами – дескать, он давно женат, и потому домой совершенно не торопится. Правда, это не помешало ему выбить из меня «суточные», то есть, фактически, ушлый норд устроил себе отпуск за мой счёт. Да, его лошади тоже полагались эти самые «суточные», и угадайте с одной попытки, кто был вынужден оплачивать прокорм этой хитрой скотины… Обоих этих хитрых скотин.       Впрочем, на ночь глядя я в холмы тоже лезть не собирался, так что вечером в «Мороженом фрукте» мы остались всем кочевым табором. Кроме Отморозка – вот его я вообще начал уважать. Не пьёт, не требует суточных, даже комната ему не нужна. Недалеко от Рорикстеда умный насекомый сам выбрался из телеги и пристально на меня уставился.       – Не хочешь попадаться на глаза людям, умница ты мой? – сообразил я. Паук утвердительно пошевелил жвалами.       – Далеко от деревни не уходи, на глаза постарайся никому не попадаться. И не надо кушать тех, кто потенциально разумен, – напутствовал я его. Паук внимательно на меня посмотрел и развёл передними лапами.       – Локир, он паук, а не профессор лингвистики, – влезла в наш разговор Лидия. – Отморозок, не жри людей. И орков не жри, и каджитов с аргонианами тоже. И эльфов не надо, хотя… Локир, как объяснить пауку, что талморцев всё-таки можно жрать?       – Эй, здраво мыслишь, – обрадовался я. – Однажды мы соберём паучью армию и натренируем лопать долговязых высокомерных ушастиков! Но пока лучше не связываться – эти гады могут и обидеть нашего Отморозушку…       Паук, устав следить за нашими планами по освобождению Скайрима от иноземных захватчиков, махнул лапой на прощание и потрусил куда-то в холмы... Я только понадеялся, что никто нашего малыша не обидит. Ну, или он никого не обидит.       И вот теперь оставшаяся часть нашей дружной компании собралась в зале трактира. Двуногая часть, я имею в виду, лошадь внутрь не пустили, что меня лично порадовало. Бьорлам, нажравшись от пуза и вооружившись бутылью с местным мёдом, отправился к себе в комнату. Ну, как к себе – у Мралки имелись всего два пустых помещения. Посовещавшись, одну мы отдали Лидии, а во вторую попросили принести какой-нибудь тюфяк. Судя по тому, что водитель кобылы отправился в наши с ним апартаменты раньше меня, кровать достанется ему. Эх, где же ты, справедливость…       – Так всё-таки, может объяснишь, Локир, почему наши планы так внезапно изменились? – едва мы остались без лишних ушей – насколько это возможно в переполненном зале деревенского трактира – прицепилась ко мне Лидия.       Я вздохнул. Не очень хотелось вести длинные и невесёлые разговоры на ночь глядя, но, видимо, придётся. Впрочем, надо быть осторожнее со словами – никогда не знаешь, кто и когда может тебя подслушать.       – Золотце, я тебе потом всё объясню. Поверь, причины достаточно веские. В общем, считай, что мне – нам всем – очень нужен отпуск. Мне его, можно сказать, доктор прописал. Велел вспомнить, что значит «быть Локиром». Это сложно объяснить, особенно на трезвую голову, но чтобы остаться собой, мне нужно вернуться к началу. Ненадолго. Поэтому ты останешься тут, в Рорикстеде, а я… А мне нужно кое-куда сходить.       – То есть, ты отправишься влипать в очередные неприятности, а я, твой хускарл, буду сидеть в трактире и потягивать мёд? – ощетинилась Лидия.       – Золотце, единственные чудовища, которых я встречу на этом пути, живут в моей памяти. И даже самый лучший хускарл на свете ничем не может помочь, когда приходит время посмотреть в глаза этим чудовищам…       Лидия помолчала, посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.       – Ты не прав, – тихо сказала она. – Неправ потому, что нельзя смотреть в глаза своим чудовищам в одиночестве. В такие минуты каждому нужен кто-то рядом. Кто-то, кто не даст смотрящему самому превратиться в чудовище.       Я сдавил руками медную кружку. Нет. Я прав. Потому что…       – Я не знаю, чем это закончится. Чем это закончится – для меня. Возможно, я и впрямь в тот момент стану чудовищем. Чтобы победить своих чудовищ, нужно самому стать… стать Дова. Я не хочу, чтобы ты это видела, Лидия. Прости, но это приказ. Ты останешься в Рорикстеде. Ждать моего возвращения. Кто бы ни вернулся вместо меня…       – Дурак ты, Локир, хоть и тан, – в сердцах бросила хускарл, поднимаясь из-за стола. – Думаешь, я не понимаю, что с тобой происходит? Не понимаю, кем ты становишься? Так какого хрена, скампов придурок, ты тут в благородство играешь?       Я не ответил, и она ушла к себе. А хороший вопрос, в общем-то: какого хрена? Какого хрена я не поехал в тот же Ривервуд, например, где меня, кажется, искренне любят? Почему сюда, в то место, что до сих пор бередит душу, вытаскивая на свет все мои страхи, всю боль и обиду, ярость и ненависть? А ответ, в общем-то, прост, как и всё очевидное. Как ни называй ту сущность, что поселилась теперь во мне – Драконом, Тварью, Не-человеком – но суть её не так уж однозначна. Мирмулнир ещё в первую нашу встречу сказал одну фразу. Тогда я пропустил её мимо ушей, и без того слишком много на меня свалилось всего и сразу. А вот потом… Я в тот раз, помнится, спросил его, не он ли в ответе за появления Твари во мне, со всей её яростью и вседозволенностью. А он ответил…       – Ярость, презрение и жажда убивать – это твои чувства, Локир. LOK-KiiR…       Я аж огляделся по сторонам, так отчётливо прозвучали слова. Но нет, если Мирмулнир и говорил, то только в моей голове. Впрочем, с него станется и повторить. Кажется, он врал не только насчёт возможности управлять моим телом – а ведь я забыл его спросить об этом, ну да, песенки слушать куда как важнее, – но и про свою неспособность говорить со мной, пока я в сознании. Ла-адненько, ящерица, есть у меня к тебе список вопросов, только бы снова не забыть...       Так вот, у меня было время подумать. Он прав. Кровь дракона лишь даёт мне возможность стать таким. Сильным, безжалостным. Тем, кого никто и никогда не посмеет больше обидеть. А выбор – выбор делаю я сам. И если не очищусь, не выжгу в себе калёным железом свои страх, ненависть и память, не расстанусь со своим прошлым так или иначе – я обречен стать Дова. И потому я пойду завтра туда, где всё начиналось, где я родился и жил первую половину своей жизни. Возможно, завтра там умрёт один человек. Возможно – один умрёт, а другой перестанет быть человеком. Как бы ни отрицал я, как бы ни боялся – но Акатош кусает свой хвост, время замыкается в кольцо, всё возвращается на круги своя и наступает момент для возвращения.

***

      Мне в детстве казалось – мы живём так далеко-далеко от Рорикстеда (ага, огромного, по моим тогдашним представлениям, города), что идти туда сутки, не меньше. Ан нет. Едва я вышел за околицу на рассвете (ну, по моим меркам на рассвете, аборигены уже вовсю ковырялись на своих огородах), как ноги словно сами вспомнили короткую дорогу. Неприметная тропинка, петляя между валунов, уходила почти строго на север. Впрочем, тропинку едва можно было разглядеть, видно, совсем ею редко пользвались в последние годы. Но мне хватало и самых незначительных примет – камня, похожего на сидящую собаку, точки, с которой далёкая гора кажется склонившейся женщиной с распущенными волосами. Едва заметно повлажневшего воздуха и тихого пока еще рокотания небольшого водопада. Там, где небольшая равнинная речушка срывалась с отвесных скал вниз, пришлось немного попотеть, правда. Мальчишкой я сновал по вертикали что твоя белка, а сейчас вот поднабрался, ну, скажем, солидности. Пониже спины.       Я присел на камень, почти одолев спуск, и окинул взглядом открывшуюся картину. Кажется, ничего не изменилось – всё та же речушка, проскочив водопад, успокаивалась на равнине, становясь мелким ручейком. Всё те же скалы, острый рисунок которых на фоне алеющего неба я мог хоть сейчас нарисовать по памяти. Те же широкие плоские камни, образующие русло реки, покрытые жухлой пожелтевшей травой и лишайником. Но вот что касается живых…       Жилистый старик, усевшись на крыльце, подставлял тёплым лучам солнца тёмное, покрытое резкими морщинами лицо. Неопрятная одежда болталась на худом теле, как мешок. Руки с грубыми пальцами беспокойно теребили край несвежей рубахи в неумелых заплатах. Я даже не сразу его узнал. Божечки, да ведь ему не больше шестидесяти! А выглядел он сейчас на все восемьдесят.       Маленький камушек выскользнул из-под моего сапога и покатился вниз. Старик резко обернулся на звук, его руки рефлекторно потянулись к лежащей рядом сухой палке.       – Кто тут? – настороженно спросил он, подслеповато прищурившись, стараясь разглядеть. Я поднялся и молча шагнул навстречу.       – Ежели вы за мёдом, господин, то я как раз накачал бочонок, – залебезил старик, всё ещё толком меня не рассмотрев. – Не извольте сомневаться, самый лучший, вересковый. Или крабов желаете – вяленых, копчёных? Моими-то крабами и ярлы не побрезгуют, кого хошь спросите, господин хороший.       Не знаю, что на меня нашло. Наверное, растерялся. Я тысячи раз представлял себе, как возвращаюсь домой. О да, я в этих мечтах был то грозным магом, испепеляющим ненавистную хибару вместе с её обитателем, то великим героем, презрительно поднимающим меч – давай, мол, ударь-ка меня теперь… Иногда мне мечталось, как я прощаю его, раздавленного чувством вины и сожаления, и милостиво позволяю доживать свой век в муках совести… Вот только он всегда представлялся мне огромным, страшным, свирепым. Даже вчера ночью, когда я проснулся в холодном поту и с едва не сорвавшимся Криком на прокушенных губах, он приснился мне другим. Жестокое, безжалостное чудовище в облике человека, сжимая в здоровенных лапищах палку, нависало надо мной, подавляя, выплёвывая мне в лицо: «Я велел тебе никогда не возвращаться, ублюдок!». В том сне я снова сжимался в комочек, прикрывая руками голову, липкий страх не давал не то что двигаться – даже вдохнуть. Но ярость – чужая, обжигающая – поднялась сквозь этот страх, сметая всё, ту’ум привычно уже клокотал в гортани. Чудовище в облике человека захохотало, замахиваясь… и я понял, что снова бессилен против него. Что мне снова тринадцать, я выдумал себе драконов, довакинство и верного хускарла, и сейчас из меня снова будут выбивать, глумясь, «эту дурь». Давно мне не снились такие сны.       А сейчас мне стало смешно и немного грустно. И вот это жалкое чудовище отравляло мою жизнь без малого тридцать лет? Моё чудовище, оказывается, давно издохло и теперь даже не узнало меня, только смотрело настороженно да обдавало дурным запахом одинокой, никому не нужной старости…       Я хотел засмеяться, но вышел не то стон, не то хрип. Рот наполнился горечью. Старик, отшатнувшись, посмотрел неверяще, потом кивнул своим мыслям.       – Надо же, явился, ублюдок, – удивлённо протянул он. – А я уж надеялся, ты давно помер.       Я смотрел на него, гротескного в своей нестареющей ненависти, и думал, как легко бить беззащитных. Как это просто – сжать пальцы в кулак и ударить почти без замаха, стирая брезгливую гримасу со старческого лица. Мне не понадобятся ту‘умы или помощь хускарла, чтобы свалить его с ног, выхватить из узловатых грязных пальцев сухую палку. Ту самую палку, которую я так прочно запомнил, а может, её близнеца. Легче лёгкого пнуть его в рёбра тяжёлым сапогом, слушая хруст ломающихся костей как самую сладкую на свете музыку…       Я развернулся и пошёл прочь. Туда, где всё ещё цвёл последний летний горноцвет. Туда, где ждала меня мама. Старик, разразившись бранью, поковылял следом. Я не хотел обращать на него внимания – понял внезапно, что на самом деле шёл вовсе не к нему. Но его навязчивая болтовня раздражала. Он явно хотел спровоцировать, может, не верил, что я смогу дать отпор, а может, хотел убедиться, что я и впрямь такой урод, каким он меня считает.       Возле одинокой могилки он меня всё-таки достал.       – Она умерла из-за тебя, проклятый ты выблядок! – завизжал старик, замахиваясь на меня своей палкой. – Ты, тварь, ей всю жизнь испортил! Жаль, мне не дали тебя утопить, как шелудивого ненужного щенка!       Время сжалось, стало тягуче-медленным.       «Бей, бей первым! – заходился истерическим криком где-то в глубинах моей памяти запуганный подросток. – Ударь, пока он не опустил палку на твои плечи!». «Убить его сейчас было бы актом справедливости, – подал голос некий философствующий мыслитель, в которого я незаметно начал превращаться в последнее время. – Да и гуманности, в общем, тоже: его жизнь пуста, горька и исполнена бессильной ненависти». Ну а свежеобретённый мною дракон-Лок-Кир просто рвался наружу яростным ту’умом, пылая гневом и самую чуточку недоумением – почему эта жалкая тварь до сих пор жива?       И против всего этого жаждущего крови зверинца – нечто эфемерное, ускользающее, не поддающееся описанию. Настоящий Локир.       Невидимый маятник моей судьбы замер в хрупком моменте равновесия, решая, куда качнуться. Человек или Дова… Исход моей внутренней битвы был предрешён.       Я поднялся на ноги, нехорошо улыбаясь (или скаля клыки, как наверняка отразило бы зеркало Мирмулнира), скользнул взглядом по папашке. Посмотрел в синее прозрачное небо, на реку, тихую и безмятежную. Ту’ум радостно отозвался под ключицами.       – FUS RО...       – Локир, не надо! – Лидия выскочила из-за камней и, перепрыгивая валуны, понеслась ко мне, размахивая руками. – Не убивай, Локир, останься человеком!       Я даже почти не удивился её появлению. Конечно, хускарл незаметно увязалась за мной, кто бы сомневался. И, естественно, второй мой самоназначенный опекун уже спускался по скалам левее Лидии, грациозно переставляя все свои восемь лап.       – Всё нормально, ребята, – устало улыбнулся им я. – Всё так, как должно быть… _______________________________________________________________ * FiiK – Зеркало. ** Алик'Р, пустыня Алик'Р – область на западе Хаммерфелла. Йокуда – ныне не существующий западный континент, прародина редгардов. Ра'гада – букв. "волна воинов", своего рода священная война, объявленная йокуданцами против аборигенов Хаммерфелла, орков. Дала название всему народу. История про яд и странное племя выдумана автором (хотя в нашем мире кто-то что-то подобное и правда делал). *** Мирмулнир не врёт – песню "Отпуск" в самом деле поёт бард. Иркутский бард Олег Медведев. И да, он изумителен. **** "Волшебная скрипка" Николая Гумилёва. И это, пожалуй, лучшее на мой мышиный вкус из всего Серебряного века. ***** Конец Страды – один из праздников Тамриэля. Отмечается, по найденным мной сведениям, именно так и именно тогда, как описано в тексте.