Life Signs (Признаки жизни)

В тишине, разрываемой лишь затухающим дыханием Шепард, без неизменного всплеска адреналина от сражения, побега, защиты и даже переживания, Гаррус остался в компании лишь своих мыслей. Ни одна из них не была утешительной. Он думал попытаться передать еще одно сообщение семье, хотя знал, что это невозможно. Он не мог даже записать что-нибудь, что они могли бы найти после. Ничто не переживет погребальный залп, который он собирался обеспечить Отважному. Они будут думать, что с ним, затем начнут беспокоиться, затем обратятся к Нормандии. Тогда они узнают. Он хотел бы… Но здесь нет места желаниям. Если желать невозможного, то он пожелал бы нечто большее, чем последнее сообщение отцу и Солане. Гаррус пробежал костяшками пальцев по щеке Шепард. Она не среагировала, и он чувствовал острый край ее скул под кожей, такой далекий от мягкости, к которой он привык. Дни. Казалось, что прошли недели, месяцы. Казалось, что прошла вечность. Казалось, он наблюдает, как умирает Шепард, сколько ее знает, но осознал это только сейчас. Гаррус не боялся смерти. Его беспокоили вещи, что остались несказанными. Он боялся того, что осталось несделанным. Почти как на Омеге, в конечном итоге. Вместо мести за несколько несправедливых смертей - Эраш. Монтегю. Мирин. Грундан Крул. Меленис. Риппер. Сенсат. Ворташ. Батлер. Уивер - была галактика. Вместо батальона наемников и одного предателя, оставшегося безнаказанным, были Жнецы. Он был совершенно уверен, что они не сдадутся, если им будет позволено избежать смерти. Не будет раскаяния, не будет осознания своей неправоты. Они просто продолжат свое смертоносное, как чума, шествие по галактике, не оставляя после себя ничего живого. Он размышлял, кто примет эстафету в отсутствие Шепард. Он размышлял, сможет ли кто-нибудь. Мантию Шепард было чертовски тяжело носить. Ему никогда не удавалось, даже когда он пытался. Если Нормандия выжила (а он в этом сомневался; они бы пришли за ней. Он знал, что они бы пришли за ней), они попытаются. Хотя бы для того, чтобы почтить ее память, они попытаются. Как он пытался на Омеге. Каждый из них почувствует, что они в долгу перед ней, после всего. Аленко должен встать во главе. Когда Шепард не станет, он должен вспомнить, что он майор и спектр, и что у него есть долг перед чертовой галактикой. Явик не смирится без боя, хотя его яростная, непоколебимая сосредоточенность на цели - и готовность обречь всякого, кого не считает важным, на смерть через выбрасывание в шлюз - вряд ли расположила бы к нему кого-либо. Гаррус подозревал, что скорбь протеанина вылилась бы прямо на Жнецов в кровожадном возмездии. - В моем цикле, - прошептал Гаррус с мрачным весельем, - мы не выходили из войны, когда теряли одну жизнь, неважно чью. Черт, представил он, как Шепард говорит в ответ, он наверняка давно ждал подобного. Дожидался удобной возможности. Бунт без грозящей беспорядком необходимости свергать меня. В его цикле я считалась бы слишком мягкой, чтобы командовать. Или на это он мне беспрерывно намекает. Она сказала бы это со смехом, конечно, потому что на самом деле не сомневалась в верности Явика. Шепард, с ее сверхъестественной способностью заглядывать в сердца людей и так редко ошибаться. Если у нее были сомнения, ты не оказывался на ее корабле. Гаррус знал, что не обладает этим даром. Он никогда не открыл бы инкубатор, чтобы освободить Гранта. И он уж точно не притащил бы чертового работающего гета на Нормандию только из-за того, как тот сказал Шепард-Коммандер и немного помог. Он позволил Сидонису присоединиться к его отряду. Шепард не позволила бы. Так что он знал, что если они все еще были там, все еще живы, команда Шепард, ее люди, попытались бы. Сделать то, что сделала бы она. Заставить ее гордиться. Но они ощущали бы потерю каждую секунду, и удивлялись бы, почему чувствуют такую пустоту, когда Аленко без особого успеха попытался бы произнести вдохновляющую речь, или почему сражения внезапно превратились в простое воспроизведение движений. Это Гаррус тоже помнил с Омеги. С начала, когда ему не на кого было обратить свою ненависть, горе, ярость. Никто не знал, кто уничтожил Нормандию, а значит, никто не знал, на чьих руках была кровь Шепард, иначе он начал бы свой собственный чертов крестовый поход, чтобы найти и наказать их. Он начал с работорговцев, потому что знал о Мендуаре и думал, что Шепард оценила бы это, если бы еще была жива, чтобы что-то ценить. Он уничтожил одну особенно неприятную наркосеть, потому что она однажды сказала ему, что ей больно смотреть, как хорошие люди теряют себя за дрянной наркотой. Когда он спотыкался, падал духом или задавался вопросом, приносит ли он вообще какую-нибудь пользу, он представлял, что она бы гордилась им, как гордилась после Сарена, после Властелина, и продолжал двигаться вперед. Иногда, когда он заходил слишком далеко, когда его представление о правосудии оказывалось слишком жестким, он воображал ее разочарование, и этого было достаточно – просто достаточно – чтобы не дать ему превратиться в одного из чудовищ, от которых он пытался очистить улицы. Он долгое время смотрел на смерть сквозь прицел, но он все же не верил до конца в ее неизбежность. О, именно он был голосом практичности, осторожности и безжалостных вычислений войны, но как-то он всегда позволял себе проникнуться, совсем немного, убеждением Шепард, что если прямой путь решения проблемы не работает, то можно всегда обойти сверху, снизу или вокруг. Почти сразу же, когда он ее встретил, и уж точно, когда он начал ее узнавать, он распознал в ней твердую решимость, и даже когда он не мог откровенно разделить ее веру в то, что все утрясется, он восхищался ей. Он уже был предан – стойко, безоговорочно предан – ей прежде, чем осознал почему. И это было истинной причиной, почему она была лучшим лидером. Этого ему недоставало на Омеге. Этому он больше всего старался подражать. Надежда, эта странная сущность, которую все искали во время войны, была у Шепард в крови. Ободряющая улыбка, рука на плече, разговор точно в нужное время: это все инструменты Шепард. Она применяла их просто, искренне. И в конечном итоге, каждый чертов член команды оставался с мыслью да, да, конечно мы можем это сделать, потому что Шепард так говорит. И они делали это. Невозможное. Раз за разом. С ней он привык выполнять невозможное. На его руках, Шепард перестала дышать. Гаррус сам задержал дыхание, вглядываясь в разбитое знакомое лицо. Одна секунда. Две. Пять. На счете семь Шепард вздохнула, дернулась и захрипела, ресницы дрогнули на фоне израненных щек. Еще нет, подумал он. Не совсем. Когда он осознал, что смотрел не на нее, видел не ее, а просто отчаянно следил за цифрами жизненных показателей, прокручиваемых его визором, он поднял руку и выключил дисплей. Экран погас, и впервые за очень долгое время он посмотрел на мир без пояснений о том, что именно он видит. Он не хотел видеть ее смерть в цифрах. Слишком холодно. Слишком безлично. Она заслужила немного тепла. Даже если просто выраженного в том, что кто-то будет смотреть за ней, держать ее, будет рядом, когда она испустит последний вздох. По крайней мере, это будет не как в прошлый раз. В этом своем последнем сне, она вздохнула. Мгновение спустя, его омни-тул возмущенно запищал. Он установил тревогу на случай, если что-нибудь возникнет у двери. Он запищал еще раз, резче. Кто-то – что-то – пыталось пробиться через его защиту. Он приготовил бомбу, но не активировал детонатор, а затем поднял штурмовую винтовку. Если уроды из Цербера послали еще один чертов отряд, их ждет сюрприз. А если трупы в БИЦе поднялись и спустились вниз, он подарит им вторую смерть, на этот раз наверняка. - Что ты на это скажешь? – пробормотал он кораблю, но тот остался безмолвным. Когда мгновение спустя дверь недовольно зашипела и неохотно отъехала в сторону, Гаррус послал очередь предупредительного огня над головами тех, кто стоял по ту сторону. - Эй, черт, Щербатый, это мы. Не стреляй, черт возьми. Мы вас везде искали. Как когда он смотрел сквозь прицел на Омеге и увидел Шепард, направляющуюся к нему через мост, Гаррус подумал, не было ли это галлюцинацией. Он не опустил винтовку. Он взглянул на визор, ожидая обычный поток информации, но, конечно, дисплей оставался темным и молчаливым и ничего ему не сообщил. Силуэты Веги и Лиары вырисовывались в дверном проеме, по обе стороны от них стояли два солдата, имен которых Гаррус не помнил. Они были забрызганы кровью, и Гаррус подозревал, что им пришлось пробиваться через… чем бы там ни были те странные существа-хаски. - Вега, - прорычал он, - какого хрена вы так долго? Здоровенный солдат ответил не сразу. Его взгляд был зафиксирован на Шепард. - Где вы были? – Это, наконец, заставило Вегу вернуть к нему внимание, но вряд ли Гаррусу показалось, как широко были раскрыты глаза солдата. Лиара прикрыла рот своей изящной ладошкой. Ее глаза тоже были широко раскрыты, в них читалось неверие. - Это та еще история… Гаррус поднялся быстро, резко, крепко держа Шепард, ее перевязанные ноги тяжело болтались. - У нас нет времени на истории, - выплюнул Гаррус. – Не сейчас. Позже. Сейчас нам надо вернуться на Нормандию, нам надо доставить Шепард Чаквас, и нам надо подорвать этот корабль к чертям собачьим. Вега помотал головой, нахмурив брови. - Ни в коем случае. Адмирал Хакет хочет забрать его. Возвращение турианского дредноута? Это неслабая заслуга. Руки Гарруса были заняты, так что он не вытолкнул Вегу в люк, не врезал ему и не набросился, так, как это могло бы привести Шепард в ужас, будь она в сознании. Он лишь помотал головой, проглотил свою ярость и сказал: - Я разберусь с Хакетом. Шепард хочет, чтобы этого корабля не стало, и его не станет. - Шепард? – протянул корабль. Вега подпрыгнул, направив оружие в потолок. - Да, - сказал Гаррус. - Теперь понимаешь мою точку зрения? Больше никто из них с ним не спорил. # Шепард находилась на грузовой палубе SR-1, но двери были открыты, и яркий свет заливался внутрь, освещая всю комнату, отражаясь от белых боков Мако. Эшли сидела на водительском сиденье – моем сиденье, подумала Шепард – облокотившись на одну руку и глядя на нее серьезным взглядом. - Идешь? – спросила Эшли. Шепард сделала шаг к вездеходу, затем остановилась, повернувшись к свету. Даже прикрыв глаза рукой от света, она не могла разглядеть, что лежит вдали. Но ее кожу грело теплом, а ей казалось, словно она уже вечность не чувствовала тепла. Когда она оглянулась через плечо, дверной проем, ведущий вглубь корабля, был совершенно темным, и озноб пробежал по ее позвоночнику. Она сделала еще шаг к Мако. Эшли терпеливо ждала. Свет становился теплее. Почти слишком теплым. Горячим. - Не знаю, могу ли я, - сказала она. – Я не закончила. - Ты уверена, коммандер? - Нет. – Шепард пересекла дистанцию и положила ладонь на капот Мако. Тот тоже был теплым. – Как долго ты можешь ждать? - Не долго, - ответила Эшли. – Уже почти пора. - Что случится, если я останусь? Эшли пожала плечами, но ее губы формировали слабую грустную улыбку. - Не знаю, коммандер. Никто не знает. Шепард взяла руку Эшли в свои ладони. - Думаю, я должна рискнуть. Эшли коротко рассмеялась. - Как всегда. Шепард мягко сжала ладонь Эшли, затем развернулась назад, к сердцу корабля, прохлада омывала щеки, как целебный бальзам. Она не оглядывалась назад.