Голодные игры. Версия 2.0

Впервые я смогла разглядеть трибутов, просто стоящими и тихо переговаривающимися. И впервые я поняла, что победить почти невозможно. Гейл легонько сжал мою ладонь. - Интервью начинается. На экране я увидела Цезаря Фликермана, бессменного ведущего всех интервью, здоровающегося с публикой. Первой на сцену вышла девушка из Первого, Диадема. Ее преподали публике соблазнительной и желанной. Парень из Первого, Марвел, весельчак и балагур. Катон – сильный и беспощадный. Мирта, изворотливая и не знающая промаха. У всех были свои образы. Кроме меня. Цинна окрестил меня Огненной Китнисс и сказал, чтобы я была собой. Блин, но это жутко сложно - быть собой. Последними были Цеп, парень из Одиннадцатого, молчаливый и мощный, и Маленькая Рута, милое и эфемерное создание. Дальше идем мы с Гейлом. Я – первая. - Дамы и господа! Поприветствуйте! Китнисс Эвердин, Дистрикт 12! – слышу я и на негнущихся ногах иду на сцену. Сажусь в кресло. Вижу в зале Цинну. Бросаю мимолетный взгляд за кулисы и вижу Гейла. И понимаю: все будет хорошо. - Ну что, Китнисс, как тебе нравится Капитолий? - Мне здесь не совсем комфортно, но я думаю, это место тоже имеет свой шарм. Господи, это мой голос? Ура! Я абсолютно спокойна. Цинна в зале ободряюще кивает. Да, все действительно будет хорошо. - Твоя позиция мне понятна. А что ты думаешь о своем появлении на параде? - Это было… феерично. Серьезно, после того, как я перестала бояться, что сгорю, мне начало нравиться. - Ты знаешь, что люди из-за этого начали называть тебя Огненной Китнисс? - Да, мне говорили об этом. - А есть ли огонь при тебе сейчас? - Конечно. Хотите покажу? Гул одобряющих голосов. Цезарь немного наклоняет голову. - А это не опасно? - Нисколько. Я встаю и вижу, как Цинна одними губами говорит: «Покрутись!» И я кручусь. Смешиваясь, все краски делают из меня огонь. Живой огонь. Я снова сажусь. Из зрительного зала раздаются одобрительные возгласы и аплодисменты. - Это потрясающе, Китнисс. А теперь, давай поговорим о том, что интересует сейчас каждого присутствующего здесь. Расскажи нам о своем решении пойти добровольцем на игры. Так… Начинается. Вопросы Цезаря становятся сложнее. Сейчас мне придется раскрыть душу перед всем Панемом. - У меня есть сестренка. Ее зовут Прим. Я люблю ее больше всех на свете. Ей всего 12, и эта Жатва была для нее первой. Она ужасно боялась. Когда Эффи назвала ее имя, у меня был шок. Я не отдавала отчет своим действиям. Но я все сделала правильно. Арена не лучшее место для маленькой девочки. В зале стояла гробовая тишина. Никто не смел прервать меня. - Хорошо, Китнисс. Твоя любовь к сестренке заслуживает восхищения. А теперь скажи мне: как ты думаешь, зачем твой напарник Гейл вызвался добровольцем? Насколько я осведомлен, он не имеет никакого отношения к тому парню. К Питу Мелларку. Я стараюсь придать своему лицу как можно больше загадочности. Вот оно. Сейчас или никогда. - Мы с Гейлом – лучшие друзья. Это все, что я могу вам сказать. Думаю, более подробно он вам сам все расскажет. Раздается звонок. Мое время подошло к концу. - Ну что ж, Китнисс. Желаю тебе только победы. Леди и джентльмены, Огненная Китнисс, Китнисс Эвердин! Аплодисменты. Уходя, я бросила взгляд на Цинну и увидела, что он показывает два больших пальца. Уже за кулисами я снова слышу голос Цезаря. - Дорогие друзья! И последний наш трибут, Гейл Хоторн, Двенадцатый Дистрикт. Мимо меня на сцену проходит Гейл. Я легонько касаюсь его руки, желая удачи. Он понимает это и пожимает мою ладонь в ответ. Вначале Цезарь задает ему стандартные вопросы. Гейл в своей обычной манере, абсолютно спокойно и даже расслабленно отвечает на них. А затем начинается самое интересное. - В этом году от вашего Дистрикта приехало два добровольца. Раньше такого не бывало. Тебе не кажется это странным? Гейл слегка улыбается и говорит: - Все когда-то бывает впервые. И нет смысла искать в этом какую-то странность. - Хорошо, Гейл. Мы знаем историю твоей напарницы, почему она пошла на Игры. Теперь все хотят услышать твою историю. Гейл загадочно ухмыляется. - Я понял, что мое место здесь. Публика расстроено загудела. Цезарь жестом попросил все замолчать, а потом сказал: - Гейл. Эта отговорка сгодилась лишь для Жатвы. Сейчас другое. Мы ведь никому ничего не расскажем, да? Раздались крики, явно означавшее согласие. Гейл вздохнул и поднял глаза на зрителей. Сколько я его знала, я ни разу не видела в его глазах такую боль. Не физическую, эмоциональную. - Мы с Китнисс – лучшие друзья. Хотя не думаю, что наши отношения в полной мере можно назвать дружескими. Тогда, на Жатве, когда она вызвалась добровольцем, я понял, что должен защитить ее любой ценой. В зале опять гробовая тишина. Оба трибута Двенадцатого Дистрикта сразили Капитолий своими рассказами. Первым нашелся, что сказать, Цезарь. - Гейл, ты сказал, что ваши отношения нельзя в полной мере дружескими. Что ты имел в виду? Гейл немного помолчал, а потом тихо-тихо, почти шепотом, сказал: - Я люблю Китнисс. Может быть, она тоже испытывает ко мне какую-то симпатию. И, поверь, я сделаю все, чтобы моя Китнисс вернулась домой. Глаза многих людей в зале мокрые от слез. Гейл произвел тот эффект, который от него ждали. Кажется, даже у Цезаря проступают слезы. - Я понимаю, тебе, наверное, непросто об этом говорить. Но все же. Ответь на еще один вопрос. Он будет последним, обещаю. Гейл кивает. - Ты сказал, что защитишь ее любой ценой. Какой именно? - Цезарь, я же сказал: любой. Даже ценой собственной жизни. - Спасибо тебе. Спасибо за честные ответы. Раздается звонок. Гейл встает. - Дамы и господа, Гейл Хоторн. И пусть удача будет с тобой. Никто не зааплодировал. Женщины достали носовые платки, да и мужчины, кажется, были недалеки от этого. За кулисами тоже многие были тронуты словами Гейла. Например, Эффи, операторы, даже несколько трибутов. Как только Гейл спустился к нам, Хеймитч ободряюще хлопнул его по плечу и сказал: «Молодчина!» Гейл кивнул. А потом оказался в моих объятиях. Я и сама плакала. Он гладил меня по голове и говорил какие-то успокаивающие слова. А потом он тихонько прошептал мне на ухо: - Кискисс, я хочу, чтобы ты знала. Там, на сцене, не было фарса. Я все говорил от чистого сердца. Мне ничего не оставалось делать после таких слов. Только расплакаться еще сильнее, уткнуться ему в плечо и прошептать: - Я знаю, поверь мне, я знаю.