je voudrais pouvoir sourire dans mes reves

Cette nuit Intenable insomnie La folie me guette Je suis ce que je fuis Je subis Cette cacophonie Qui me scie la tête Assommante harmonie В эту ночь Невыносимая бессонница Безумие меня подстерегает, Я убегаю сам от себя. Я подчиняюсь Этой какофонии, Которая разрывает мне голову Бессмысленной гармонией. - Тшшш... И я обмяк. В гулкой тишине, что заменила мне мысли, оглушительным набатом тикали настенные часы. Я почему-то был более чем уверен, что пресловутым даймоном, защитником или ангелом-хранителем испившее моей крови существо не было. Мое безумие ощущало его как гораздо более старую и могущественную сущность; мое безумие его знало и было искренне радо его видеть. Я напоминал себе мышь, которую собирается сожрать змея, настолько жалко я должен был выглядеть, сидя на коленях, неудобно вытянув перед собой руки и все еще сжимая канареечно-желтый канцелярский нож. "Тшшш" провожал взглядом каждую каплю крови, что падала на ковер, а я вздрагивал каждый раз, когда его глаза неярко вспыхивали. Просто идиллическая картина. О где же вы, великие художники, когда ваша кисть требуется для запечатления шедевра? Миллиарды вопросов вертелись у меня на языке, но горло настолько пересохло, что я не мог выдавить из себя и звука. - Наконец-то, - повторился незнакомец, слитным движением пододвигаясь вплотную ко мне, наклоняясь к порезанной руке и слизывая с нее кровь. Язык у существа был очень человеческим (то есть не длиннющим, не раздвоенным и яд на нем не пузырился), но шершавым, как у заправского кота (я еле-еле сдерживал себя, чтобы не отдернуть руку). Мне вдруг стало до чертиков страшно: мое безумие перешло с видений на реальность и я не знал, как реагировать и что делать. - Я так долго тебя ждал, - оторвался от моей руки юноша. Я понимал его, но он говорил не по-корейски. И это было почему-то настолько смешно, что я не сдержался - хихикнул. А потом еще раз. И еще. Привет, недостойная взрослого парня истерика. - Тшшш... - на этот раз прозвучало угрожающе. Я захлебнулся смехом, замер, боясь пошевелиться. Было обидно, ведь я даже заклинаний не читал, пентаграмм не рисовал, а на мой, с позволения сказать, зов является явно инфернальная сущность (ведь только Чунмён, как истинный победитель по жизни, может влипнуть в такую бредовую ситуацию). Запах корицы и чего-то тягучего сладкого, приторного почти, заполнил комнату, мешая дышать. - Эй, как тебя зовут на этот раз? Я закашлялся, абсолютно не понимая смысла фразы и не зная, что ответить. Незнакомец встал, ударился головой о низко висящую люстру, чертыхнулся и огляделся, давая мне возможность рассмотреть его самого (а то кроме светло-ореховых глаз, что до дрожи меня пугали, я больше ничего и не заметил). Наверное, именно так выглядели древние языческие божества: подавляюще в своей дикой простоте, величественно в варварской примитивности. Сотни тонких дред с вплетенными перьями, бусинами и разноцветными шнурками спускались ему до середины спины, совершенное в своих пропорциях лицо без единой резкой черты, покрытое вязью непонятных символов тело (я еще мимолетно удивился, чем же их наносили, если создается такое впечатление, что это золото), набедренная повязка из кожи и меха. Лаконичный образ охотника или жреца - такое он производил впечатление, хотя оружия при моем реальном глюке не было. А в моей типичной комнате, обставленной по каталогу IKEA, явно не хватало рек крови, склонившихся почитателей и заунывных гимнов ярых почитателей. Антураж подкачал, но ему это абсолютно не мешало выглядеть эпичнее, чем боги Асгарда в экранизации комиксов Марвел. А потом он повернулся спиной - и моя реальность в очередной раз решила, что ей скучно быть нормальной. На спине его, аккурат между лопаток, было вытатуировано (а я знал, что наживо, больно и долго) схематическое изображение капли, внутри которой были линии, круг и точки. И я знал его, этот символ (и не знал одновременно), и он был мною, и меня резко замутило от обрывков недовоспоминаний, видений и вспышек (их было так много, что различить в свистопляске тысяч хоть одну внятную было нереально). Голову от этого сумасбродства разрывало на части, что было достойным завершением моей недолгой и никчемной жизни (я даже на остров Чеджу не съездил, не говоря уже об автостопе по США). Я не мог ни пошевельнуться, ни вдохнуть, глаза взрывало давлением под три сотни атмосфер. Нет, вру, я мог выдохнуть. - Кай... Он повернулся ко мне с неверующим выражением на застывшем лице, мгновенно оценил ситуацию (я плавно заваливался на бок) и я оказался в кольце мягких объятий. Меня прижали к смуглой груди - и я теряюсь: корица, мята, карамель, серебро, суданская роза, зефир, соль и красный перец - смесь запахов, исходящей от его кожи, пьянит и дурманит, а у меня дурацкое ощущение дежа вю, будто так уже бывало, будто так и должно быть. И я расслабляюсь, обмякаю в этих руках. Кстати, на левом предплечье нет ни пореза, ни следа, намекающего на то, что он там был, но я уже ничему не удивляюсь. - Ты вспомнил, - в голосе Кая (?) звучит гордость. - Я... меня зовут Чунмён. Ким Чунмён, - мысленно даю себе оплеуху: Кай, конечно, навряд ли проведет параллель с агентом 007, но и без того фраза не блещет. И не в тему совсем. Смех его похож на мягчайший дорогой мех: почти материальный звук, щекочущий изнутри, волнующий и приятный до дрожи. Я замираю, пытаясь запомнить этот звук, чтобы прокручивать его в подсознании в тяжелые моменты (хоть это и стыдно). И Кай смотрит понимающе. Мне становится неожиданно жарко, я смаргиваю и понимаю, что кроме этого чудесного смеха, собственного пульса и цоканья будильника я больше ничего не слышу. Голосов, терзающих меня своими бедами, радостями и просто рассказами больше нет, в голове - только мои мысли, а перед глазами не сотня вариаций на тему что есть\было\будет, а привычный интерьер моей комнаты и это существо. От облегчения я начинаю плакать. Не навзрыд, но носом начинаю шмыгать почти сразу же, вызывая у Кая новую волну смеха. - Тшшш... - шепот тихий, но я ощущаю его всем своим существом. - Ты должен назвать меня. Дать мне имя, которое будет удобно для использования в данном времени и стране. Не время называть меня истинно. Пока ты не вспомнишь себя, это может быть опасно. А у меня чувство, будто в похожей ситуации я уже оказывался не раз. Ледяной комок страха отпускает, тает, добавляя нотку холодной воды к привкусу корицы и верескового меда. Я чувствую себя правильно. Завершено и однозначно, легко и радостно, а еще чуточку сумасбродно. - Чонин, - срывается с языка. - Мне нравится, - выводит новоявленный Чонин восьмерки на моих боках, - Очень. - Ты мой, о боже, как же глупо это звучит, ангел-хранитель? Он смеется, а я зажмуриваюсь, силясь сдержать восторженные вздохи: не может у человека быть настолько красивый смех. Но ведь он и не человек, так что все закономерно. - Нет. Я - часть тебя в каком-то смысле. Чунмён, - медленно выговаривает мое имя Кай-Чонин, - есть столько всего, что ты должен узнать и вспомнить, есть столько всего, что ты должен сделать... Но не сейчас. Я только тебя нашел, и ты так хрупок, что сразу на тебя вываливать правду я не буду. Ногти Чонина больно впиваются мне в ребра, но это хорошо. Я чувствую себя маленьким ребенком, который спрятался в "домике" от всех бед. - Нет, не сейчас, - продолжает дредастый, - Рано. Давай лучше ты расскажешь мне о себе, своей, - пауза, - семье и своем мире. Говори, Чунмён, пожалуйста. "Пожалуйста" меня добивает. Я взахлеб рассказываю все: о начавшемся кошмаре, о родителях, школе, лучших друзьях, о том, что в детстве болел ветрянкой, поэтому на переносице остался шрамик... и не замечаю, когда проваливаюсь в сон. Сон без сновидений. Где-то на периферии сознания мне кажется, что Кай меня целует, но я сам себе не верю: он же не девчонка какая-то, зачем ему целовать парня? Тем более, что он, как минимум, бог, а боги ведь выше этого... Просыпаться от жуткого желания пить уже входит у меня в привычку. Я сползаю с кровати, ползу в ванную и пью взахлеб прямо из-под крана. Настроение паршивое, потому что ночные видения всегда исчезают утром, и я больше не услышу чудесный смех и ответную историю (хотя мне бы хотелось узнать, что я, ну, к примеру, бог). И вот спускаюсь я в кухню, понурый и безрадостный, и слышу: - Чонин-а, а ты надолго к нам? А ты с Чунмённи будешь в один университет ходить, да? А... Я влетаю в помещение, как очумелый, почти врезаюсь в холодильник, но торможу и, тяжело дыша, вижу его. Без дредов, бусин и прочей ненужной мишуры, аккуратно стриженого, в вещах моего отца (в мои Кай бы просто не влез)... Настолько органично в нашей кухне не смотрится даже мама. Он будто бы всегда был здесь с этой хитрой полуулыбкой, с горящими колдовским огнем глазами. Мой личный - кто? Неважно. Пока неважно. На данный момент мне хватает того, что я знаю, что Чонин меня защитит от всего и всех. Это, конечно, иррационально, но в последнее время со мной столько всяких странностей происходит, что я охотно верю своей внутренней вере (о, Чунмён, какой неудачный каламбур). - Доброе утро, - наливает мне кофе Кай, - у нас сегодня много дел... Чунмённи.