In Bed with the Black Mage

Морозно. А ещё тихо – по-особенному, не той кладбищенской тишиной, о которой ты читал в книгах, а сонной тишиной утренних гор, не успевших даже подставить заляпанное снегом лицо под лучи восходящего солнца. Не кричат высоко в льдисто-голубом небе охотники-орлы, не осыпаются камни под копытами бородатых козлов, и не разносится среди ущелий и расщелин стук от их сшибающихся лихо закрученных рогов. Только похрипывает угасающий костерок в глубине пещеры, который, несмотря на твои тщетные попытки возродить в нем жизненную искру, лишь покашливает серовато-стальным пеплом и пачкает руки золой. И это – будто брошенный умелой рукой вызов, острым металлом рыцарского меча по чешуе дракона. Тебе больно. От одиночества, пропитавшего теряющийся в темноте потолок и заиндевелые неровные стены. От безнадежности, пульсирующей в грязно-желтых сталактитовых ветвях, опутавших всё вокруг. И просто от невыносимого холода, который твоя человеческая кожа выдерживает лишь из-за притаившейся под ней драконьей сущности, драконьей древней магии. Ты кутаешься в темные, с буро-коричневыми пятнами тряпки, доставшиеся тебе от какого-то неудачливого рыцаря, случайно забредшего в твое предыдущее логово. И пусть нос почти также чуток, как и в истинном обличье, ты уже не чувствуешь неприятного железного аромата крови, запачкавшей некогда добротный угольно-черный плащ. Теперь ты способен только цепко хватать исходящие от него крохи тепла, до тех пор, пока солнце окончательно не покажется из-за мрачной горной гряды и можно будет выйти наружу в поисках подходящих дров для костра. И если тебе повезет, то к вечеру найдется что поджечь выученной на днях огненной руной – это, конечно, не магия пламенно-красных, но для черного, такого, как ты, вполне сойдет. Ведь быть черным − для дракона как проклятье. Пожизненное, не снимаемое, горькое проклятье. Смертельное. Вот только смерть несет оно не тебе, а всем, кто находится рядом, − всем живым без исключения: зеленеющим траве и деревьям, едва появившимся из материнском утробы щенкам, самоуверенным воинам-мужчинам в громыхающих, отполированных до блеска доспехах. Даже сородичам, чья яркая, разноцветная, от рыжевато-алого до пронзительно синего, чешуя ослепительным жизненным блеском своим преследует тебя во снах. И потому нет ни единого шанса на то, чтобы вместе с крылатым собратом почувствовать упругие потоки воздуха, преодолеть опасные капризы бродяги-ветра, ощутить напрасное сопротивление серых скал под когтями… Ты уже так давно один. А солнце-то все никак не встает, и ты начинаешь мало-помалу беспокоиться: обычно сокращение дневного времени означает, что близятся жестокие холода и снежные дожди, − время года, людьми именуемое зимой. А зимы в горах особенно люты, уж это-то ты знаешь не понаслышке… Должно быть, скоро придет время перебираться на юг, к краям, усыпанным горячим грязно-желтым песком, где голод вновь станет неотъемлемой частью твоей жизни. И где ты точно не сможешь найти бросившего тебя отца. - Ага! Нашел! – довольный голос, донесшийся от входа, заставляет тебя судорожно дернуться и метнуться в спасительную темноту, укрываясь от человеческого, без сомнений человеческого, взгляда. – Эй, ты куда?! – обиженно восклицают тебе вдогонку. Обиженно? Ты осторожно высовываешь кончик носа из-под плаща, которым, несмотря на кроваво-грязные пятна и заношенность, пытаешься защититься от столь враждебного и вместе с тем хрупкого мира. В предрассветном мраке, едва разогнанном слабым пламенем потухающего костра, различимы разве что очертания невысокой фигуры, уверенно, будто бы при свете дня, идущей прямо к тебе. С каждым его шагом, сокращающим между вами расстояние, ты медленно осознаешь, что чужак, по неведению ворвавшийся в убогое пристанище проклятого, вряд ли представляет хотя бы малую степень опасности, какой были отправившиеся на подвиги захолустные рыцари. И чем отчетливее проступает силуэт, тем яснее для тебя становится: пришелец либо немерено удачливый безумец, либо искусный волшебник, поскольку при нем не обнаружилось ни оружия, ни теплой одежды, ни вещевого мешка за спиной. А короткая, из странного на первый взгляд материала жилетка, которую можно беспрепятственно сбросить незаметным движением рук, одним только видом своим вызывает у тебя дрожь, будто это и не ты вовсе закутан в плащ с головы до ног. И, кроме того, из-за острого недопонимания ситуации в груди разрастается комок глухого раздражения, грозящий волною смерти вырваться на свободу в самый неподходящий момент. Нет ничего проще, чем дать затаенной обиде и безнадежной боли на гребне ярости выплеснуться через края твоей силы воли. - Уходи! – хрипишь ты, чувствуя, что долго не продержишься. – Беги отсюда! - Вот еще, - отзывается жилистый сероглазый мальчишка, немного озадаченно прибавляя: − Я только что пришел, а меня уже прогоняют… - Тебе вообще не надо было сюда приходить, - резко отрезаешь ты. – Людям здесь не место, даже волшебникам! И где твои родители? Человеческий ребенок удивленно останавливается, не дойдя до потрескивающих сучьев всего-то пару шагов, и в неровном тусклом свете ты замечаешь, как поблескивают мелкие алые чешуйки на его одежде. Похожими, отличающимися лишь черным цветом, были покрыты сильные когтистые лапы твоего отца. От смутной страшной догадки кровь ударяет в голову, и в следующий краткий миг ты пальцами, измазанными золой, выводишь на камне острые росчерки руны, как никогда четко вставшей перед глазами: - Вспыхни! Впитав силу твоего гнева, первобытно хищное пламя, выбрасывая вперед жадно извивающиеся языки, обрушивается на изумленного мальчишку, и, не встретив ни малейшего сопротивления, закручивается вокруг него нестерпимо жарким коконом. Тебе ли мгновение назад было холодно? А ведь в разверстой пасти пещеры уже стремительно теряют прежнюю остроту клыки-сталактиты, оплавляясь под напором неконтролируемого, совершенно необузданного огня. Скоро здесь будет невозможно оставаться. Схватив то немногое, что есть, ты с резво вскакиваешь и, не тратя времени на бесполезные попытки остановить распалившуюся стихию, предпринимаешь попытку прорваться к выходу. Тщетную попытку. Потому что внезапно огненный кокон разворачивается, брызнув во все стороны грязно-желтыми искрами, вынудив тебя приникнуть к земле и закрыть лицо, спасаясь от грозного жара. А затем сквозь шипение и потрескивание до тебя доносится удовлетворенное энергичное… чавканье? Ты, все еще прикрываясь промокшим плащом, недоверчиво поднимаешь взгляд, и тебе открывается воистину прозаичное зрелище: мальчишка, помогая себе всеми десятью пальцами рук, загребает пламя все ближе и ближе к себе, пожирая ловко оторванные куски один за другим. И очень хочется поверить, что это не более чем видение, иллюзия, навеянная тоской и острым голодом; что если моргнуть пару раз, то удастся смахнуть ресницами напрасно дарящий надежду сон, вынырнуть из сомкнувшегося над головой вязкого океана предвкушения. Но последние обрывки обжигающей красной бури пропадают в прожорливом рту, а мираж никак не рассеивается под первыми лучами солнца, в кои-то веки поднявшегося на небосклон. Ты рвано вздыхаешь и, нащупав за спиной стену, потерянно прислоняешься к ней, не волнуясь о том, что капли пара неприятно просачиваются сквозь тонкую одежду. А жилистый мальчишка с, как оказалось, не серыми, а серо-зелеными глазами, смотрит на тебя довольно-довольно, не скрывая белозубой улыбки: - Спасибо за угощение, черный. Только как ты узнал, что я ужасно голоден? *** Странно, но в утреннем безукоризненно светлом небе ты всегда находил гораздо больше очарования, чем в ночном, расписанном замысловатым узором из серебристых звезд. Возможно, всё потому, что под темным, зачастую безлунным сводом ты постоянно ощущал распростершуюся над тобой тяжелую длань неизбежного рока, пристально следящий за своим дитя взор вездесущей смерти. А вот безмятежно голубые необъятные просторы, на которых вереницы перистых облаков водят свои тихие мало кому понятные хороводы, позволяли тебе немного времени побыть свободным, погрузиться в едва ли осуществимые, но от этого не менее желанные мечты. Кто бы знал, что одна такая мечта неожиданно воплотится в реальность… - Если ты нападал, то почему использовал огонь? – мальчик-дракон, непринужденно плюхнувшийся рядом, хмурится, так, что между бровями залегает недоуменная морщинка. – Мне он не страшен, даже если его создал мой сородич. Отец говорит, что атакуя, надо целиться в слабые места, а ты наоборот вернул мне силы. Это странно, - внимательно глядя на тебя, заявляет он. Ты зябко поводишь плечами: - Я не знал, что ты огненный дракон, - и почему-то перед ним признаться в собственном промахе даже малость легче, чем самому себе: − Я принял тебя за человека, извини. На тебе одежда из драконьей чешуи и я решил, что ты из семьи охотников, потому и напал − в последнее время они часто сюда приходят. - Я слышал об убийцах драконов, - парнишка кивает понятливо, и зрачки его в тот же момент опасно сужаются, − кажется, эти ублюдки всегда забирают с собой трофеи, убив кого-нибудь из нас. Обычно мы с отцом сразу испепеляем их, если встречаем. Значит и черные поступают также… Порывом неистового горного ветра спутанные розовые пряди бросает на смуглое лицо, и тот, звонко чертыхаясь и отплевываясь, запускает в непослушные вихри пятерню, собирая их на затылке. Ты сдавленно фыркаешь в ладонь, сдерживая смех. По ожесточенной борьбе дракона с собственными волосами видно, как непривычен он к человеческому телу, и как не нравится ему эта бесполезная возня. - Тебе лучше перевязать их чем-нибудь, - советуешь ты почти покровительственно. Это на удивление приятно: впервые встретить сородича и понять, что он нуждается в твоей помощи чуть ли не больше, чем ты в его. Светлые брови взметаются вверх, округляя в ошеломлении серо-зеленые глаза, от чего ты поспешно пытаешься сообразить, не обидел ли гостя непрошеным предложением. Но восхищенный возглас развеивает твою растерянность: - Здорово! А у тебя нет ничего подходящего? – ты, быстро сморгнув мимолетный ступор, коротко улыбаешься и отрываешь от края плаща широкую полоску: - Держи, с ней будет удобнее. - Спасибо, - дракон нерешительно принимает импровизированную ленту и, покрутив ее в руках, беспомощно бросает на тебя вопросительный взгляд. Ты вздыхаешь, и придвигаешься вплотную к нему, выхватывая из мозолистых ладоней шероховатую ткань. И пока ты возишься с необычно жесткими чужими волосами, мальчишка не теряет времени зря, с любопытством оглядывая окрестности: - Эй, а где твои родители? Отец редко вылетает на охоту раньше полудня, ты представь, до тех пор, пока он не выспится, его невозможно разбудить! – он возмущенно подпрыгивает, и ты неловко одергиваешь его, веля не двигаться лишний раз. Пусть и бледное, но от того не менее назойливое солнце заставляет щуриться, и ты, к тому же порядком обескураженный своим чудным занятием, начинаешь путаться в собственных пальцах, с трудом воспринимая окружающую реальность. Поэтому когда дракон во второй раз задает вопрос, привлекая твое внимание увесистым толчком в плечо, ты вздрагиваешь и наконец связываешь концы «ленты» в два незатейливых узла. - О! Теперь они совсем не мешают, спасибо, - ощупав получившуюся косичку, мальчишка расплывается в широкой улыбке. – А ведь у тебя такая же! Правда намного длиннее, - прибавляет он простодушно. А ты просто киваешь, не зная что сказать. Вроде бы он спрашивал о чем-то? Да, точно спрашивал, вот уже и выражение лица у него становится по-детски надувшимся и, кажется, самую каплю огорченным, и прежде чем ты успеваешь хотя бы открыть рот, он выпаливает: - Если твои родители охотятся в каком-то тайном месте, то ты можешь мне рассказать! Мы с отцом живем по ту сторону гор и у нас есть, чем прокормиться, - дракон забавно сверкает глазами, перечисляя: − на антилоп, с такими, знаешь, мелкими рожками, отец сначала дышит огнем, все из-за того, что они жесткие… а вот оленину я сгрызаю сразу, она очень сочная… Ну а ты слушаешь с каким-то жадным вниманием, бездумно рассматривая чешуйки его жилета, ало поблескивающие на свету. И в груди растекается нечто столь горячее, что опостылевший холод одиночества спешит убраться даже из самых дальних уголков души, давая тебе шанс заполнить их чем-то важным, чем-то… постоянным, что не исчезнет безмолвно, бросив на прощание один-единственный презрительный взгляд. - Эй! Все в порядке, черный? – огненный мальчишка машет рукой перед самым твоим носом, и ты, смущенно фыркнув, отбрасываешь её в сторону. – Ну так как? Расскажешь? – упирается в тебя испытующий взор. И невероятно сильно желание ответить правдой на его честность; выплеснув накопившуюся обиду и ненависть, оставить позади пустоту последних зим, но по жестокой иронии судьбы, если он узнает правду, то вряд ли задержится здесь надолго… отшатнется в отвращении, и вскоре льдисто-голубое небо вновь разрежут кожистые драконьи крылья. Вот потому-то ты и улыбнешься сейчас через силу: - Нет никакой тайны, мама любит охотиться по утрам. И меня зовут не «черный», - подашься навстречу клыкастой ухмылке. – Мое имя Зереф. - Хотел бы я, чтобы ты был таким, как раньше, - великий черный маг, перегнувшись через фальшборт, скользнул полным горечи взглядом по зелено-голубоватым волнам, ласково льнущим к корпусу корабля. – Возможно, тогда было бы легче… Хотя, - он качнул головой, отрицая сказанное, − в подобных вещах твою реакцию всегда было трудно предсказать… Нацу, теперь, когда ты рядом, жив ли я наконец? Слабо улыбнувшись чему-то, Зереф обратил глаза на остывающее вечернее небо, торопливо затягиваемое кучерявыми белоснежными облаками, цепочками устремляющимися к едва различимой полоске горизонта. Бледное лицо его страдальчески нахмурилось, как при очередном приступе острой тошноты, и он сдавленно пробормотал: - Всё шло слишком хорошо. Неудивительно, что шторм не заставил себя ждать, похоже, конец дня выдастся тяжелым, - судно ощутимо качнуло, и черный маг сморщился. – Приближается. Словно по его команде, казавшуюся непоколебимой морскую идиллию нарушили сначала незаметные, но увеличивающиеся с каждой прошедшей минутой грозовые тучи причудливой разнообразной формы. Мало-помалу безмятежную синеву, местами укутанную в белоснежные перины, осадила мрачная черная пелена, которая, даже поглотив краешек океана, не насытилась и в неутолимом голоде всё мчалась и мчалась вперед. Из страха ли перед неожиданной напастью или может быть из гнева на собственную слабость, волны сменили цвет, окрасившись в глубокие темно-зеленые тени, а в воздухе намного отчетливее обозначились присущие любой буре запахи. Впрочем, с не меньшей быстротой на надвигающийся шторм отреагировал экипаж небольшого судна. Низенький старик, представившийся черному магу Третьим Мастером гильдии «Хвост Феи» Макаровым, ничуть не встревоженным голосом, будто бы это была не первая их буря в океане, раздал все необходимые указания: - Пошевеливаемся, шпана! Парни, займитесь парусами! Эльза, - на окрик оглянулась статная девушка с алой тяжелой косой за спиной, − проследи за люками, не то всё наше бухло пропадет! Поторапливаемся, ребятки, не то скоро нас смоет за борт! Старому волшебнику вторили разозленные грозовые небеса, с диким утробным рычанием обнажающие изжелта-золотые клыки-молнии, обрушиваясь на стонущие мачты не знающим пощады бесцветным ливнем. Высота волн несоизмеримо увеличилась, и корабль просто-напросто мотало в сторону, только разбушевавшаяся стихия и ведала, куда занесет маленькую щепку, отважившуюся выйти в непредсказуемые океанские воды… и не будет ли она погребена под новым исполинским валом. На секунду обретя равновесие, Зереф резким, отточенным годами движением накинул тогу на голову, создавая некое подобие плаща, и, когда судно вновь накренилось, крепко ухватился за края фальшборта. Хотя он и признавал, что для него было бы гораздо лучше поскорее скрыться в выделенной ему маленькой каюте, переждав внутри и шторм, и невыносимую тошноту, но, прислушиваясь к исступленному вою ветра, черный маг начинал понемногу верить в то, что его пустое «существование» сменится настоящей «жизнью». Ведь каждая приходящая буря, будь она кровавой или морской, возвещала о неизбежных переменах. Как к худшему, так и к лучшему. - Эй, Зереф… - позади раздался невнятный зов и темный волшебник, справившись с новым рвотным позывом, чуть повернул голову. Неподалеку, стальной хваткой вцепившись в трещащую фок-мачту, полусидел-полустоял обессиленный Нацу со страдальческой миной на зеленом лице. – Пошли уже, чего ты здесь торчишь? Все уже загрузились… «- Да не злюсь я! Черт! – вопреки его собственным словам, стена дома обрушивается с одного удара, а в суженных зрачках видны отблески золотого пламени. – Меня просто бесит, когда ты врешь! Очень, очень легко опять солгать, и этот пока что бесхитростный и простодушный мальчишка не поймет, что ему не доверили истину. Удовлетворится предложенным ответом, − не станет углубляться в дебри, завидев вблизи тропу, и в серо-зеленых озорных глазах не загорится беспокойный огонек тревоги, недоумения… и заботы тоже. Зереф, устало вздохнув, отвернулся, не видя, но чувствуя, как Нацу непонимающе сдвинул брови. Да, солгать – нетрудно, и вряд ли кто станет допытываться правды, но со временем мальчик возмужает, клыки его станут острее и безжалостнее, а по-детски необузданное озорство уступит место сдержанному хищническому азарту. И тогда он не станет искать легких путей и проторенных дорог, и потому, в тот момент, когда он докопается до сути, настигнет истину, которую на этот раз Зереф не успеет скрыть… злость и обида пронзят его насквозь, а в обращенном на черного мага взгляде непреодолимой стеной застынет разочарование. Пройдет время, обида забудется, но однажды, в решающий миг, он усомнится, говорит ли Зереф правду, и сомнение это будет стоить ему жизни. - Если ты остаешься, то и я тоже, - Нацу, вдруг оказался совсем рядом, сердито-ревниво пробурчав: − Я ничем не хуже, и уж точно смогу выдержать эту… - судно накренилось, щедро загребав воды, и последние слова он договорил через силу, с хрустом сцепив челюсти, − проклятую качку… А гром, будто от столкновения тысячи монументальных молотов, никак не утихал, молнии иглами протыкали небо, словно вышивая какой-то фантастический узор. И без того сильный ветер крепчал, хотя казалось, что дальше уже некуда. Дождь хлестал двух волшебников по плечам, груди и лицам, одному – помогая делать выбор, другого – раздражая сверх меры. На гребне волны корабль то возносило ввысь, то низвергало в бездну. Посреди бушующего шторма не было возможно различить и клочка, кроме мокрой палубы да пары стонущих мачт, но ни один из стоящих у фальшборта магов и не подумал укрыться в каюте. И у каждого были на то свои причины. - Ты спросил, почему я не ухожу, - внезапно заговорил Зереф, не глядя на растерянно поднявшего голову Драгнила. – Должно быть потому, что здесь, в самом эпицентре бури, - черный маг, улыбнувшись, спокойно посмотрел Нацу в глаза, − я снова чувствую себя живым. Это та правда, которую тебе следует знать… с самого начала. Убийца Драконов нахмурился и взъерошил ладонью влажные волосы на затылке, озадаченно и чуточку смущенно пробубнив: - Здорово, конечно, что ты ответил, но если честно, - парень сокрушенно вздохнул, − я ничего не понял. Зереф же, позабыв на мгновение о тошноте, мягко усмехнулся: - Не печалься, Нацу. Просто знай, что отвечая на любой твой вопрос, я никогда не солгу. «- Если мы выживем, я никогда более не солгу тебе.» - Ладно, - Драгнил кивнул и тут же спросил: − А сколько тебе лет? P.S. Те, кому фик понравился, и кто добавляет в закладки, не забывайте о зелененькой табличке "Нравится" внизу!)))