I'm sad.

"Дорогой дневник, ты знаешь, что такое равнодушие? Надеюсь, нет. Жаль, что ты не можешь мне ответить. Я бы все на свете отдала, чтобы поговорить с человеком, который меня понимает. Но его нет. А мне одиноко. Порой я задаюсь вопросом, почему в свое время я не завела друзей. Наверное, я была слишком занята мыслями о своей ничтожности и домашних проблемах. Однако жаль. Все-таки приятно иметь хоть какую-то поддержку со стороны друзей." Запястье ныло и пульсировало, на бледной коже образовался розово-белый длинный шрам от того самого памятного пореза лезвием. Короткие круглые ногти были покрыты идеально ровным слоем черного лака, темно-синие и фиолетовые вены отчетливо проступали под пергаментной кожей. Пепельно-русые локоны развевались на ветру и били мне в глаза, зарываясь под капюшон мягкой кофты. Я жадно глотала ртом воздух, словно боясь, что мне не хватит насытиться им в полной мере. Из-за сильного, внезапно поднявшегося ветра мне перехватило дыхание, и воздух перестал попадать в легкие. Школьный двор был красивым, но оскверненным местом. Я знаю, что вы подумали. Но оскверненный не тем, что он находится на территории школы, совсем нет. Этот двор с широким футбольным полем был осквернен присутствием самих учеников моей средней Уэнсфилдской школы. Эти здоровенные парни из футбольной или баскетбольной команды, дохленькие парнишки, которых эти здоровяки используют в качестве тренировочной груши, вульгарные девицы в обтягивающих юбках, кричащих "Подними меня!", строящие из себя святош. Меня тошнит от этого притворства. Кажется, что у этих категорий людей нет другой жизни. Меня всегда интересовало, как будет смотреть в глаза будущим детям какой-нибудь лузер, чья голова только и видит поднимающиеся над ним кулаки. Или чем будут заниматься девчонки-вертихвостки, виляющие бедрами направо и налево. Неужели у них нет чувства гордости? Мне противны они и вся эта школа. Здесь столько дерьма. Интересно, задумывалась когда-нибудь о будущем та брюнетка, что сидит на коленях у Джима Харрисона? Она думала, что будет делать дальше, где работать, чем заниматься? Или задумывалась о том, кто мы в этом мире? Сомневаюсь. Вот если начертить на бумаге круг и внутри круга поставить много маленьких точечек, то мы, наверное, для всего мира значим одну миллионную одной из этих точек. И когда наши проблемы, кажущиеся нам такими нерешаемыми, растут и превращаются в огромный ком, просто вспоминайте - для Вселенной это ничто. Это даже меньше, чем укус комарика. Всем вокруг наплевать, сдашь ты это скучнейшее эссе сегодня или в четверг, или болеешь ли ты анорексией, булимией или чем еще похуже. Это уже неважно. Хотя я сомневаюсь, было ли это важным когда-нибудь. - Эй, ты в порядке? Я сморгнула. Передо мной стоял парень с невероятно большими синими глазами и обеспокоенно махал пальцами. Я приподняла брови. - Ты застыла на дороге так внезапно, что я подумал, будто тебе плохо. - Парень слабо улыбнулся. Под его губами скрывались идеально ровные, белоснежные зубы. - Со мной все нормально. - Я оторвала взгляд от его лица и опустила взгляд. Волосы закрывали лицо, развеваясь в разные стороны. Резко похолодало, но я лишь повела плечами. - Меня Исаак зовут, между прочим. - Исаак. Что за идиотское имя! Парень явно не хотел уходить, ожидая пока я представлюсь, но я молчала. Впервые в жизни со мной заговорил парень. Черт возьми, кто бы на моем месте не замолчал? - А тебя? - Взгляд его бездонно синих глаз внимательно изучал мое лицо, наверняка бледное, спустился вниз, к искусанным губам, прошелся по растрепанным волосам... - Меня... - Я сглотнула. - Я... опаздываю, извини. Я резко развернулась и, не оглядываясь, пошла обратно, даже не вспомнив, что мне надо было в корпус B. Прижав пальцы к щекам, я с облегчением почувствовала, что лицо осталось таким же прохладным, как и всегда. Меня внезапно пробрала дрожь. Руки покрылись гусиной кожей, а губы задрожали. - Черт побери, соберись, - прошептала я себе под нос. - Идиотка. Бедный Исаак, кто бы он ни был. Он явно решил, что я больная на всю голову. Ну или просто какая-нибудь забитая, серая мышка. В любом случае, я поклялась, что никогда больше не буду с ним разговаривать. *** В детстве я всегда любила качели. Это непередаваемое ощущение, когда ты взлетаешь в воздух, а твои волосы развеваются, и по коже бегут мурашки... Примерно год назад я бродила возле торгового центра в нашем захолустье и нашла одно удивительное место. Это был пруд. Он порос сорняками, и вода в нем была мутная, но меня туда словно магнитом тянуло. Все дело было в большой железной качеле, что стояла на берегу этого пруда. Я могла раскачиваться на ней, когда захочу вдали от посторонних глаз. За это я и любила деревья, пруд и даже уток в этом местечке. Я устроилась под деревом и курила, раздумывая об утках, которые живут в этом пруду. Помню, с утра я читала "Над пропастью во ржи", и главный герой думал о том, куда улетают на зиму утки, что плавают в пруду Южного парка в Нью-Йорке. Это заинтересовало и меня. Этот пруд стал моим личным местом, куда, похоже, больше никто не приходит. Трава там всегда влажная, а с деревьев капает вода, но мне это нравится настолько, что при мысли об этом месте у меня сжимается желудок. Я никому о нем не говорила, чтобы не осквернить его еще парочкой придурков. Хотя... Черт возьми, мне и рассказать-то некому. Я часто забредаю сюда после школы, а потом на метро еду домой. Помню, как-то раз я уснула прямо здесь, под деревом и проснулась только ночью. Крупно же мне влетело от родителей. Я сжала в руке бутылку с водой. В последнее время мне трудно пить даже ее, не говоря уж о другой еде. Меня это пугает, хоть я и стараюсь не думать об этом. Просто на глаза то и дело попадаются отрывки из фильмов про больных и умирающих, и сердце невольно сжимается. Раньше я всегда думала, что ничего не боюсь. Что я странный ребенок. Жуков и тараканов я давила без страха и даже с удовольствием, первой взбиралась в горы, стояла на самом краю крыши девятиэтажного дома; когда падала, никогда не плакала. Я не боялась. Но сейчас поняла - это не так. Страхи естественны. Они - неотъемлемая часть каждой души каждого человека. В страхах олицетворяется то, чего ты боишься, от чего твое сердце вздрагивает, а зрачки расширяются. И у меня тоже есть страх. Это смерть. Чем хуже мне становится, тем больше я об этом задумываюсь. Что находится по ту сторону? Тьма? Пустота? Ад? Рай? Что?! Никто не знает, вот что пугает. Если смерть так близка ко мне, то я обязана знать, куда я отправлюсь. Конечно, мы все можем надеяться, что на той стороне - просто дружное скопление обревших покой душ, но этого мало. Мне страшно. Что со мной будет? Я потушила сигарету об траву и бросила в мусорный бак. В этом баке не прибавилось ни одной крошки с тех пор, как я была здесь в последний раз. Все тот же фантик от жвачки с мятным вкусом, коробка из-под пирожных и бумажный пакет с фирменным логотипом "McDonalds". От одного взгляда на этот красно-желтый пакет, в котором когда-то лежал толстый, пропитанный жиром и углеводами гамбургер, меня начинает тошнить. Я уселась на тот же камень возле пруда, положив рюкзак на колени. Сколько раз я сидела здесь в такой позе (на камне или на качеле), поеживаясь от промозглого дождика и натягивая рукава свитера по самые черные ногти; изучая каждый дюйм травы, уставясь стеклянным взглядом на серую гладь пруда. В траве что-то показалось. Я закусила губу и приподнялась, пытаясь дотянуться пальцами до предмета. Наушники. Белые, потертые наушники. Я нахмурилась. Значит, здесь все же кто-то бывает. Интересно. Я поднесла наушники к лицу и вдохнула. Они были пропитаны мужским одеколоном. Он настолько вкусно пах, что я готова была засунуть себе наушники в две ноздри и ходить так всю жизнь. Я запихала драгоценную вещицу во внутренний карман рюкзака и прислонилась к дереву, внезапно расплываясь в улыбке.