История одного омеги

***

Я бежал от своего прошлого, от всех, кого знал, и от тех, кто мог знать меня. Сокрытый под чужим именем, пересекал границы районов, округов, стремясь уйти в отдаленные области страны — сбежать на самый край земли. Я ночевал в придорожных «мотелях» — чистых, ладных, укромных прибежищах, состоящих из отдельных домиков; перекусывал на заправках. А потом гнал автомобиль по бесконечной дороге, все дальше и дальше, не разбирая пути, не имея представления, куда в итоге он приведет. А потом машина сломалась. К тому времени скрыть свое положение я был не в состоянии, даже пробовать притвориться бетой было просто глупо и нелепо. В ремонте автомобиля мне было отказано. Владелец мастерской довольно грубо указал мне на свое место, запретив даже переступать порог его жалкой шараги. Пришлось бросить машину и просто уйти, под мерзкий свист и презрительные взгляды рабочих. Помню, как шел по улице, а прохожие сторонились меня, будто прокаженного. Машины сигналили, кто-то кричал мне в след проклятья и угрозы. Насилия не было. Не потому что боялись поранить беременного, а потому что мой статус был им все еще неясен, и скорее всего, они боялись последствий. Однако клеймо шлюхи и «брошенки» все сильнее приклеивалось, вместе с ненавистью окружающих. Понятия не имею, что именно так раздражало окружающих — быть может, сам факт моего существования. А может в человеческой природе заложено ненавидеть и презирать тех, кто слабее — кто знает… Я больше не мог воспользоваться своим банковским счетом — омега не имеет на это права; абсурдна одна мысль, что омега войдет в банк и получит наличные. А если рискнет — то ему тут же объяснят, что к чему жандармы. Так я оказался на улице, без копейки в кармане, укутанный в серый осенний плащ и спортивной сумкой, в которой оставалось всего-ничего. К слову, эту сумку у меня в скором времени украли — просто нагло выхватили в толпе и унесли. С неделю я слонялся по окраинам, раздражая местную шпану. Голодный и уставший, оплеванный и обруганный, я ночевал в подворотнях или в заброшенных развалинах на отшибах города, прячась от осенних дождей, грея замерзшие ладони подмышками, — там не было безопасно, но все же я дрался всего пару раз с какими-то пьяными бетами — не более. Иногда получалось добыть немного хлеба и воды, хотя этого едва хватало. Есть хотелось постоянно, и все мои мысли теперь были только о том, где бы раздобыть пищу. Сроки подступали. Ребенок становился все более активным, и теперь это приводило меня в ужас. Я не знал, что делать: я не рассчитывал заходить так далеко, а мое будущее как-никогда было туманным. И все же, я не мог позволить себе отчаяться и сидеть сложа руки. Я не мог позволить себе умереть. А потому, промокший до нитки, промёрзший на ветру, сжавшись, дрожа всем телом, кутаясь в плаще, ходил от дома к дому, стучался в каждую дверь, задавая всего один вопрос: «Вам нужен слуга?» Обычно дверь тут же закрывали прямо пред моим носом, не потрудившись даже ответить. И я шел к следующему, снова стучал, снова спрашивал, получая взамен надменную усмешку. Я не был уверен, что кто-то вообще возьмет меня на работу, но сдаваться я не собирался — если понадобится — я постучусь в каждый дом в этом городе, а ежели не откроют — то пойду в другой. И буду стучать снова и снова, пока не погибну на чужом пороге. — Я ищу работу… Мне нужна работа… Вам нужен слуга? Я много чего умею… — снова и снова говорил я, получая отказ за отказом. Собирал волю в кулак и шел к следующему дому, только ради того, чтоб снова услышать отказ. — Мне очень нужна работа… прошу, — охрипшим голосом сказал я, ровным счетом не ожидая ничего. Но прошла минута, потом вторая… а дверь не захлопывалась. Я поднял взгляд. На пороге стоял омега. Невысокий, слегка полноватый, с густыми длинными волосами и неприятным лицом: его черты словно были размыты, кожа имела неприятный цвет, а губы слишком толстые, будто сделанные из расплавленного воска. Он смотрел на меня с долей удивления, моргал, протирал слезящиеся глаза, слегка встряхивал головой… пару раз открывал рот, но тут же закрывал его, не решаясь заговорить. Потом он сощурил глаза, внимательно осматривая меня с головы до ног, и мне показалось, что он меня знает. Но такого быть не могло — я понятия не имел, кто этот мужчина, и был готов поклясться, что никогда раньше его не видел. В то же время в моем сердце разгоралась искорка надежды, что меня впустят, поэтому я заговорил так быстро, как только мог: — Я умею все делать… Мне очень нужна работа, прошу вас, вы не пожалеете, уверяю вас… — Слугой?! — омега издал фыркающий звук, но его лицо при этом осталось прежним — никаких эмоций — застывшая маска. — Ну заходи, — его губы двигались, когда он говорил, но остальное лицо оставалось будто не у дел, словно лицевые мышцы атрофировались или что-то вроде этого. Выглядело жутко и пугающе. Я вошел в небольшую прихожую, и дверь захлопнулась позади меня. Омега довольно резко развернулся и прошел через узкий темный коридор на кухню, приглашая за собой и меня. Пахло едой, и от этого запаха голова шла кругом. Желудок до боли скрутило, живот заурчал. Омега развернулся, снова осматривая меня с ног до головы: он смотрел на меня совсем не по-доброму, без сострадания или жалости, напротив, с каким-то садистским наслаждением. — Кто это тебя обрюхатил? — не скрывая презрения, спросил он. — Так вышло… — прошептал я, опуская глаза в пол. Атмосфера накалилась. — И что ты умеешь? — хохотнул мужчина, он скрестил руки на груди. — Все, что Вам угодно… — я поднял на него взгляд. Его глаза… никогда не забуду этот взгляд полный ненависти и превосходства. Взгляд, который неожиданно показался мне знаком. Но где я мог его видеть? — Я дам тебе работу! Самую тяжелую и отвратительную… — его голос дрогнул, он запнулся, потом резким движением оттер губы и продолжил. — А если слово скажешь — я тебя выкину вон, слышишь! Вон, на улицу, прямо на улицу и тебя и твоего ублюдка, — он указал мне на живот. — Выкину! — глаза налились кровью. Лицо-маска не шевелится. — Как пожелаете, — спокойно ответил я. Его оскорбления не были способны пробить мой панцирь, сделать мне больно или хоть сколько-нибудь задеть. Я не знал, за что он меня ненавидит, но ненависть его не была столь тягостна для меня — я вполне мог стерпеть ее взамен на миску каши и приют. — А морду тебе здорово изуродовали… Кто?! Клиент в борделе, да?! Ты же шлюха! Шлюха, верно?! — никак не мог успокоиться омега. — Да, вы правы. Я просто шлюха. И меня изуродовал клиент, а после обрюхатил и выкинул из дома на улицу. Я скитался в поисках работы, и вот теперь — пред вами, Господин, — я знал, что именно это и хочет услышать омега, слова дались мне легко, удивительно легко, и я едва сдержался от улыбки, сохраняя равнодушное выражение на лице. Омега рассмеялся, растягивая уродливые губы. — Ты… ты! — он замахнулся и слабо ударил меня по лицу — обычная пощечина — ничего особенного. Однако на омегу это действие произвело странный эффект — он задрожал всем телом, а из глаз неожиданно полились слезы. — Да, да, так правильно! Вот так тебе и надо! Ты это заслужил! Все это! — больше он даже не пытался меня ударить, просто оттирал слезы, ручьем стекавшие по щекам. — А я знал! Знал! Теперь и помереть не жалко. Жизнь тебя и так поимела… Сука ты высокомерная! — старается улыбаться сквозь слезы, растягивая уродливые губы. — Считал себя лучше, выше остальных, да?! И что теперь — просишь помощи у меня?! Что, некому теперь за тебя заступиться, шваль?! Мне становится не по себе. Я просто не понимаю, не могу понять, что именно происходит. И только любопытство и голод не дают сбежать — стою и наблюдаю за истеричным омегой с уродливой гримасой на лице. В парадной комнате шумно хлопает дверь. Раздаются гулкие шаги по комнате. Я слегка отступаю, когда на кухню входит высокий, плечистый юноша. Что-то неуловимо знакомое скользит в его внешности, но что именно сказать не могу — не получается. Принюхиваюсь… Запаха нет. На вид альфа — но запах… — Отец?! — юноша обнимает омегу за плечи. — С вами все в порядке! Что случилось? — омега качает головой из стороны в сторону. — Ты еще кто? — поднимает взгляд на меня. Я собираюсь ответить, но омега обрывает меня. — Реми, познакомься. Это Нейси, твой родной брат. Глаза широко распахиваются, дыхание распирает легкие, и воздух с протяжным гулом вырывается из открытого рта. На моем лице застывает какое-то глупое выражение. Парень растеряно смотрит сначала на отца, потом на меня. — Он больше на бродягу похож, — выдает Реми. Омега усмехается. — Я его совсем не помню. — Это потому, что он умер еще до твоего рождения, милый, — натянуто улыбнулся омега. — Точнее так сказали нам… в гареме… А он… Он не умер, — смеется. — Живучий, скотина. Посмотри только на него — жалкий… Такой жалкий… — Кто ты? — спрашиваю я, чувствуя, что еще чуть-чуть и просто сойду с ума, от неизвестности. — Не помнишь? Конечно — ты же у нас звезда — куда там запоминать всех окружающих… А я тебя запомнил. На всю жизнь запомнил. Не было дня и ночи, что б я не проклинал тебя, и весь твой сучий род. И вот теперь ты стоишь передо мной — жалкая, побитая жизнью шалава, с пузом наперевес… Откуда тебе меня помнить?! Я всего лишь один из тех, кому ты и твой папаша искалечили всю жизнь! — прокричал он. Я снова шагнул назад. Реми с отчаянием пытался успокоить отца, но у него это не получалось. — Хочешь знать, кто я?! Я Мику! Просто Мику — младший муж покойного Господина Динария. Мику, которому твой отец плеснул в лицо кислотой, просто за то, что он исполнял свой омежий долг. Мику, которого ты, тварь, оболгал, соврав Господину, что Лейли провел ночь с тобой. Да, я просто Мику. Мику, проклявший тебя! — он выдохнул и тяжело задышал. — Мне жаль, — тихо сказал я, прерывая тишину. Омега рассмеялся: грустно, с надрывом. — Да ни черта тебе не жаль. Такая же скотина, как и твой отец. Все из-за тебя. Ты! Это ты тогда соврал! Ты наврал… Из-за тебя Лейли не наказали! Ты! — закричал омега. — Мне жаль, — повторил я. — Ты прав, я сделал много зла. Я был эгоистичным и капризным ребенком. Я причинял окружающим боль, я врал, из-за меня наказывали невиновных, — теперь я аккуратно подошел к Мико, опустив глаза в пол. — Законы гарема жестоки. Я соврал в тот раз, просто потому, что Лейли был моим отцом. И если бы я мог вернуться в прошлое, — смотрю Мико прямо в глаза, потом медленно опускаюсь на колени перед ним. — Окажись я перед Динарием в то утро, я бы снова соврал, чтобы выгородить моего отца. Я не мог поступить иначе. Просто потому, что Лейли был моим родителем, и я не мог его предать, понимаешь? Да, я отвратительный и ужасный человек, да, я сотворил много зла и раскаиваюсь в содеянном. И поверь мне, за все зло, что я делал — я поплатился сполна, — усмехнувшись, я покачал головой. — Идиотский бал! Не будь его — не было бы ничего этого! Идиотский бал! Если бы не этот чертов бал — все могло сложиться совершенно по другому… — смотрит на меня растерянно, а я продолжаю говорить. — Тебе есть за что меня ненавидеть и презирать. Если от этого станет легче — облей мое лицо кислотой — все равно это не изменит ни моего, ни твоего прошлого. Это не сделает меня лучше, это не исцелит твоих ран. Мир чертовски неидеален и несправедлив к каждому из нас. Прости, что соврал, прости, что встал на сторону отца, прости! — с надрывом просил я. — Прости! — прошептал я, опуская голову на грудь. И в этот момент мое тело пронзила непередаваемая волна боли, дрожащей рукой я обхватил живот, другую прижал к полу, чтоб не потерять равновесия. Я жадно глотал воздух, стараясь прийти в себя, но боль, медленно затихавшая, вновь окатила мое тело. Я лишь жалко пискнул, едва сдерживая слезы. Тело дрожало мелкой дрожью, сознание сжалось — я почти ничего не осознавал и не понимал. Только дикий страх всецело овладел мною — и более ничего. Я сам не понял, как оказался в гостиной, как меня уложили на диван, как Мико уселся рядом, приказывая Реми бежать за доктором… — Я умираю? — дрожащим голосом спросил я. — Ребенок решил, что ему пора появиться на свет, — сухо ответил Мико, наблюдая, как меня корежит от очередного приступа боли. — Нейси, — позвал он меня, и я перевел на него измученный взгляд. — Я прощаю тебя. Я постарался улыбнуться, но новый приступ боли мне этого не позволил. — Элиен… Назови его… если я умру… — прохрипел я. — О нет, ты не умрешь. Ваша порода слишком живучая, — усмехнулся Мико, утирая остатки слез.