История одного омеги

***

Если бы кто-то спросил меня, пятнадцатилетнего омегу Нейси, чего он боится больше всего на свете — он бы не задумываясь ни на миг ответил: «Стать таким, как Фей!» Действительно, что хорошего в его никчемной жизни: серая невзрачная одежда, скудная еда, общая спальня; скучно и однообразно, не то, что у смазливого подростка на выданье, считающего, что весь мир ему должен только по праву его рождения. Иронично. Спустя столько лет я сидел на коленях в гостиной и натирал щеткой пол. Одетый в простую серую рубашку и брюки, с черной косынкой на голове, с босыми ногами и раскрасневшимися от моющего средства руками. За окном было серо, солнце еще не встало, а полы следовало вымыть до того, как проснутся господа. Потом нагреть воды и натаскать ее в ванную, приготовить свежие теплые полотенца, спуститься на кухню, помочь в приготовлении завтрака (к самой готовке меня не подпускали, но и без этого дел хватало). Пока господа принимают утреннюю ванну, успеть убраться в комнатах, перестелить кровать чистыми простынями, снова вымыть полы, после того, как омеги прошли по нему своими ногами, оставляя мокрые следы… после можно было спуститься на кухню и поесть. Еда была не плохой и не хорошей. Каша, остатки со стола господ (то, что не растянули другие, более расторопные слуги), травяной чай… разве что есть приходилось быстро — не более четверти часа и снова работать: стирать белье, гладить постиранное, убирать, чистить, натирать до блеска, смахивать пыль, накрывать на стол, мыть посуду… На мысли времени нет. Старший слуга знает свое дело — он следит непрестанно, ловко отдавая поручение за поручением. Подгоняет, ворчит, что я все делаю слишком медленно, что руки у меня кривые, а сам я неповоротливый тюфяк, растяпа и неумеха. Я молча соглашаюсь с ним: так и есть, я отвратительный слуга, и работай я в гареме моего отца Лейли, меня бы нещадно высекли в первый же день, но… Микаэль меня пожалел. Мне кажется, что он меня пожалел, и сказал управляющему не придираться хотя бы первое время. И я искренне был благодарен ему за все, что он сделал: за то, что не выкинул из дома, за то, что помог избавиться от бремени, за то, что не дал умереть в горячке после, и даже за то, что позволил мне остаться в гареме в качестве слуги. Иногда Микаэль приходил понаблюдать за тем, как я работаю. Он не наваливал на меня сверх того, что делали другие, но особых привилегий я так же не имел. Думается, ему нравилось смотреть на то, кем я стал — он упивался своего рода справедливостью. В отличие от меня, Мика по-прежнему верил, что стать слугой — это самое худшее, что может приключиться с омегой. — Микаэль, есть вещи куда страшнее мытья полов, — сказал я, смахивая рукой пот со лба, и снова принимаясь за работу. Омега стушевался. Хотя его лицо не способно было выдать ни единой эмоции, я знал, что он в растерянности, и в этот момент мне почему-то стало смешно. Я подавил смех, но плечи все равно дернулись, а на лице появилась улыбка. — Смерть страшнее, — сказал он. Я пожал плечами. — Смерть… ты просто уснешь. И не будет ничего: ни плохого, ни хорошего. Не будет тебя, твоих чувств и эмоций. Я не боюсь смерти, Мику. — Да? — его голос выдавал озадаченность и растерянность. — А чего тогда?! Чего тогда ты боишься? Я поднял взгляд на Микаэля: — Серых потолков, — сказал, и мой голос дрогнул. — Боюсь проснуться однажды и снова увидеть серый потолок. Отвратительный серый потолок… Увидеть и понять, что все это, — обвел руками комнату, — что все это было лишь сном, наркотическим приходом… Что нет ничего и никого… Только серый потолок и Он… — Бред! — Мика был зол и разочарован. Он резко поднялся с кресла, на котором все это время сидел. — Он?! Кто он?! Отец твоего ребенка? Да?! Я не ответил, лишь продолжил с усердием натирать пол. — Ты поэтому отказываешься на него смотреть? Не нравится или противно? Ну конечно, он же похож не на тебя, а на него, да?! Только глаза твои… и все… А еще, он альфа. Ты знал? Знал, что он альфа? Я положил щетку в ведро, аккуратно поднялся на ноги. — Что, совсем не интересно?! Так вот — он альфа. Считай, выиграл в лотерее. Еще бы, сможешь получить опекунство сына альфы — это успех! Не делай вид, что тебе все равно! — Микаэль сильно схватил меня за плечо, и мне пришлось остановиться. Но взгляд я не поднял. Смотреть на грязную воду в ведре и плавающую там щетку было куда интереснее. — Ты… ты! — он толкнул меня. Вода выплеснулась из ведра на пол, и мне пришлось снова сесть на колени и вытереть пролитое. — Что, не станешь пользоваться этой привилегией?! — Микаэль стоял и смотрел на меня сверху. — Мы выяснили в прошлый раз, что из меня выйдет плохой отец, — спокойно ответил я. — Будет лучше, если его воспитает, как своего, омега твоего сына. В нем течет благородная кровь. Родство очевидно. И так, как он альфа — омеге выгоден этот ребенок, ведь сам он смог родить только омегу, статус у него хуже некуда — считай подарок. Вы придумаете, как объяснить ребенку его цвет глаз… и да, будет просто великолепно, если он никогда не узнает, кто его настоящий отец, — я снова поднялся. — Ребенок чувствует, что Лориэль не его отец, — тихо сказал Мика. — Он все время плачет и… — Ничего он не чувствует. А плачут все дети. Это нормально. — И что же, ты просто будешь прислуживать?! Молчаливо, безропотно работать с раннего утра и до позднего вечера за кормежку и кровать в общей спальне?! — Я же сказал, Микаэль, есть вещи куда страшнее мытья полов… — я улыбнулся прямо ему в лицо. — О да, определенно есть: например, отречься от своего ребенка. — Боже, Мику, какой ты сентиментальный, — улыбка по-прежнему на лице, словно приклеилась. — А ты такая же сука, как и двадцать лет назад! — оскалился омега, а потом с яростью бьет ногой по ведру. Оно падает на пол. Грязная вода разливается по всему коридору. — Тут грязно! Прибери! — он резко разворачивается на каблуках и уходит, пару раз поскальзывается на воде и едва не падает, оборачивается, смеряет меня злым взглядом, поправляет дорогую одежду, и, наконец, оставляет меня наедине с полом и щеткой.

***

Элиен. Сначала рот приоткрывается, потом кончик языка касается неба, как бы играя, и последний слог — выдох. Э-ли-ен… как по мне — слишком сладкое имя. Я знаю, что он в доме. Знаю на каком этаже и в какой комнате… Там убирается другой омега. Не я. Хотя, мне не запрещено там быть. Наверное, я не спрашивал. И никогда не спрошу. Хватит того, что я знаю его имя, знаю, что о нем позаботятся и то, что он альфа. Этого достаточно. Достаточно, чтобы не спать ночами, после тяжелого дня. И прислушиваться… Плачет ли он? Или его успокоили? Лейли не занимался своими детьми — для этого были няньки: они кормили, купали, меняли пеленки, баюкали… Лейли появлялся в их жизни утром, чтобы пожелать доброго дня и вечером — сладких снов. Исключением был я. В то время я упорно верил, что Лейли любил и жалел меня только потому, что я был омегой — это роднило нас, делало одинаковыми… одинаково отверженными. Уже не животное, но все еще не человек — что-то среднее… То, что принадлежит всецело альфе, оценивается альфами и используется ими же. Жалел ли Лейли, что я родился омегой?! Думаю, да. Он знал, как несправедлива жизнь к нам, и может поэтому, даже не пытался скрыть своей любви и нежности ко мне. Он баловал меня. Он прощал мне все на свете. Я был отражением Лейли — его маленькой копией… по крайней мере до того, как со мной не поиграл Дьявол. А Элиен… Элиен не похож на меня. Так сказал Микаэль. Совсем не похож… Элиен — альфа. Это хорошо. Очень хорошо! Я не нужен ему — ему и так повезло родиться альфой, его будут ценить и любить. Я переворачивался с бока на бок. Всю ночь, впадая в чуткий сон, просыпаясь при каждом звуке, будь то стон или храп тех, с кем я делил комнату. В голову, будто рой пчел, снова влетали мысли — эти глупые, тягостные и надоедливые мысли, выгнать которые могла только монотонная работа и придирки управляющего… Я не хотел смотреть на него… на этого ребенка. На ребенка, который должен был умереть вместе со мной еще там, в особняке Сайленса. Но он выжил… я выжил… И все сильно запуталось. Мне не было места в этом новом мире. А ему… этому ребенку… этому глупому ребенку, который появился вопреки всему. Я был бесплодным, пустым, неспособным дать жизнь. Я не должен был привести в мир кого бы то ни было, обречь на страдание и боль. Размножаться ради размножения — жестоко. Что я мог дать этому ребенку?! Кроме сладковатого имени?! У меня не было ничего, и сам я был никем — слабым отголоском прошлого, стыдливой копией отца. Без чести, без воли к жизни; пустой, искореженный, уродливый… Элиен будет стыдиться меня. Определенно. Не сейчас, но потом, когда окружающие станут презирать и избегать его, когда станут говорить, что его омега-папочка безродная шлюха… он возненавидит меня. А еще он спросит про альфа-отца. И что я ему отвечу?! Слышу плач. Я открываю глаза и сажусь на кровати. Тишина. Показалось? Приснилось? Во всем виноват Микаэль. Это он зародил в моей голове все эти глупые мысли: ребенок не понимает, кто его отец. Я сам понятия не имел, что Динарий мне не родной папа, даже представить не мог… а этот ребенок — тем более! Он не вспомнит меня. Он будет жить с другими людьми, и они воспитают его. И у него будет имя, родословная; у него будет приличная семья, дом и положение в обществе. Возможно, что у него даже будет свой гарем… Я поднимаюсь на ноги, застилаю постель. Выхожу из общей спальни в коридор, направляюсь в душевую. Моюсь. Одеваюсь. Волосы сильно отросли и неприятно лезут в лицо — я стригу их. Остатки прячу под черную косынку. Потом иду в подсобку за ведром и щеткой. Надо работать. Работа помогает избавиться от мыслей… только пол… пол, который нужно натереть до блеска. Начинать следует с верхнего этажа, и я иду туда, но… до моих ушей доносится детский плач. Я морщусь, ускоряюсь, проходя мимо комнаты, из которой доносится звук. И немедленно приступаю за работу — чем быстрее помою, тем быстрее уберусь с этого этажа и… — Заткнись! Закрой рот! Закрой свой рот! Заткнись! — истошно орет Лориэль — пока что первый и единственный омега моего младшего брата. — Закрой свой рот! — истеричный голос, срывающийся на плач. — Как же ты! Ненавижу! Заткнись! Когда же ты уже глотку себе сорвешь?! Я смотрю в сторону двери. Ребенок заходится плачем еще сильнее, заглушая голос омеги. А потом… словно затухает… Лориэль смог успокоить?! Я крепко сжимаю щетку руками, но так и не касаюсь ею пола. Что-то не так… внутри, будто ком. Больно. Страшно. Я знаю, что-то не так… Что-то плохое там, за дверью… Я вскакиваю на ноги и иду в эту чертову комнату, распахиваю дверь… Омега стоит над кроваткой, освещенный желтым светом лампы. Растрепанный, безумный… Его трясёт от истерики, он всхлипывает, а его руки держат подушку, которой он душит ребенка. Я бью его по лицу щеткой и толкаю в сторону. Он падает на пол и смотрит на меня глазами полными ужаса, пока я убираю подушку от младенца. Комната вновь наполняется детским криком. — Я… не… просто… баюкал… Я не… нет… не… — шепчет он. Его руки трясутся. Его лицо такое бледное, под глазами глубокие синяки. — Он все время плачет… День и ночь… И я с ума схожу… Но я не… просто… успокоить… Я знаю, что он врет. На щеке расцветает синяк от моего удара. Ребенок плачет навзрыд. — Он же все равно тебе не нужен, — шепчет Лориэль. — А я… просто… устал… так устал… а он все кричит и кричит… Микаэль хочет, чтоб я следил за ним… Чтоб он привык ко мне. Но он кричит, а я не могу так больше, понимаешь?! Я хочу спать! Я очень хочу спать! Я просто хотел, чтоб он помолчал… совсем немного… Я не хотел… — он замолкает. Теперь он выглядит ужасно напуганным. — Я, правда, не хотел… просто минута тишины и все… Всего минута, — из глаз текут слезы. Он такой молодой: лет семнадцать или восемнадцать. Он сам еще ребенок, ребенок, у которого на руках два младенца. — Уходи, — бесцветным голосом говорю я. — Микаэль меня накажет, если я… — Пошел вон! — голос сильный и уверенный, не как у слуги, а как у господина. — Или пожалеешь, что родился на свет! Лориэль второпях покидает комнату, захлопывает за собой дверь. А я стою у кроватки и смотрю туда, где всего мгновение назад сидел омега. Минута. Две, три… Крик рвет ушные перепонки. Это действительно сводит с ума. Мне даже отчасти становиться жаль Лориэля — омегу, которому навязали чужого ребенка, даже не спросив. Медленно поворачиваю голову. Элиен: совсем маленький, как куколка; у него красное мокрое от слез лицо; беззубый рот, карие глаза, и нескончаемый запас энергии, выраженный в безостановочном плаче. Громкий, пронзительный… Я наклоняюсь над ним, и медленно тяну к нему свою руку. Меленькая, словно игрушечная, ручка хватает меня за палец, и я вздрагиваю от неожиданности. Он больше не плачет. Смотрит на меня своими глазами, не мигая, так, будто знает, кто я. — Я тебе не нужен. Ты обо мне не вспомнишь… Элиен улыбается. А я, резко одернув руку, оборачиваюсь, собираясь уйти. Тишину рвет на кусочки пронзительный детский плач. — Прекрати, — спокойно говорю я, но малыш только сильнее заходится плачем. — Замолчи! Ты просто не понимаешь?! Меня никто не понимает! И никогда не поймет. А ты… Что ты от меня хочешь?! Да, тебе не повезло с папочкой! — я нависаю над кроваткой. — Ты же не знаешь, как все сложно… что тебе придется жить в тени моего позора. Элиен смотрит на меня так серьезно… А я дышу часто-часто, в голове снова и снова только одна мысль: «Он альфа. Его жизнь важна и ценна. Его будут любить. И ему не нужен такой отец, как я!» — Элиен, я… Малыш снова улыбнулся и потянул ко мне ручки. Я взял его на руки. Элиен издал странный грудной звук и крепко, с совершенно не свойственной для ребенка силой, схватил меня за одежду так, что я неожиданно понял: я не смогу его от себя оторвать… будто обезьянка, он намертво держал меня, не давая сбежать, словно знал, что если отпустит — то я уже не вернусь никогда. Я коснулся рукой его головы. Все еще мягкое темечко, с белесым пушком. — Все сложно, Эли, я не знаю… не знаю, я так далеко не рассчитывал. И не продумывал. Все должно было закончиться раньше. А теперь… все сложно. И мне чертовски страшно. Этому не учат в гаремах… нигде не учат… и я не знаю… у меня нет денег… омегам не положено иметь деньги. И идти мне некуда. Я с таким трудом попал сюда… это уже большое везенье, что не пошел на корм крысам в подворотне… а теперь… Элиен снова посмотрел на меня. Он был таким легким и таким теплым — маленький живой комок, который отчаянно не желал отпускать меня. — Я не могу вернуться к Рейну… Просто… словно ничего не произошло: зайти в его дом и сказать что-то вроде: «Привет. Давно не виделись!» Он меня ненавидит, Эли… Я причинил ему слишком много зла… В лучшем случае, он просто выкинет меня взашей… А будь я на его месте… я бы и вовсе… пристрелил бы… — Эли молчит и улыбается — он ничего не понимает; он еще не знает насколько жестоким бывает мир. Я сажусь в кресло у окна. Одной рукой держу ребенка, другой аккуратно глажу его по спине. От Элиена так хорошо пахнет… Раньше я терпеть не мог запах детей, которых всегда было достаточно в гареме. Но Эли… от него пахнет Рейном, молоком и медом… Я аккуратно касаюсь носом его макушки. Дышу, прикрыв глаза. — С Рейном всегда все было сложно, — шепотом говорю я. — Знаешь, он такой… я никогда не понимал его до конца, и всегда знал, что, — я выдохнул, — что я не его уровень… Он из тех, кому нужны хорошие омеги, не такие, как я. Без истории, без багажа прошлого… Такие, знаешь, утонченные, умные, ласковые… Как он там говорил: свободные, на которых нет груза гаремных устоев. Которые не курят тяжелые сигареты и не пьют ничего крепче розовой воды… Знаешь, даже до всего этого… там, на маскараде… я был для него из числа тех омег, которых можно бесплатно полапать, пошло пошутить, а потом помахать ручкой на прощание… — губы скривились, глаза неприятно защипали, к горлу подошел ком. — А знаешь что, — голос стал тверже. — Знаешь, Рейн оказался чертовым психопатом: да-да, этот добряк Рейн, как все о нем говорили — был согласен пустить на убой добрую часть тех, кто ему доверял и заглядывал в рот. Этот бедненький Рейн, этот разумный, этот адекватный, не то, что слетевший с катушек Господин Нейси… Рейн логикой руководствуется. Не истерит, не кричит… А я… я спас им всем жизнь, черт возьми! — я кивнул головой. — Этим всем… его родственничкам… Которые меня в гомно втаптывали, мол какой я плохой и… Вот и пусть! Пусть сам разбирается со всем этим дерьмом. Он же такой весь положительный. И этот… его гребанный племянник… Выскочка! — я всхлипнул. Элиен внимательно смотрел на меня так, словно понимал каждое мое слово. — А я тут лучше… полы помою… Начинает светать. Слуги засуетились. Управляющий меня потерял — он будет очень недоволен. А я сижу у окна и баюкаю Эли, который, наконец, стал сладко посапывать во сне, крепко прижавшись к моей груди. — Долгожданная тишина, — Микаэль входит в комнату и закрывает за собой дверь. — Теперь ясно, откуда у Лори синяк на лице. И что мне делать? Пожимаю плечами. — Мне следует наказать тебя. Ты не имеешь права поднимать руку на тех, кто выше тебя по статусу. Он омега Господина Реми. А ты… Ты тут из милости, приживалка… Ты меня слышишь? — Ага, — киваю головой. — Я знаю правила, Мику. — И? — Десять ударов палкой. В полдень вместо обеда, чтоб другие слуги смотрели в назидание, — просто ответил я. — Не станешь оправдываться?! — Брось, Мику, — поворачиваюсь к омеге. — Слова Лориэля ценней слов приживалки. Если, конечно же, он не полный кретин и не решит рассказать правду, — я поморщился. — А он не решится… Ведь тогда наказан будет он. И вряд ли он отделается десятью ударами палки, — я натянул на лицо улыбку. — Я бы на его месте ни за что бы не признал за собой вины! Мику смотрит на меня, потом на малыша. — И что потом? Я пожимаю плечами. Поднимаюсь на ноги, подхожу к кроватке и аккуратно укладываю Элиена в постель. Он просыпается и начинает хныкать, отчаянно хватаясь за меня. — Тихо-тихо, я вернусь. Вернусь. Обязательно вернусь, — обещаю я. Малыш успокаивается и разжимает кулачки, отпуская меня на свободу. Только все еще смотрит своими огромными карими глазами. Я накрываю его одеяльцем. — Лориэль никогда больше не приблизится к моему ребенку, — говорю я. — Иначе в следующий раз он не отделается простым синяком, — кулаки крепко сжимаются на бортике кроватки. Микаэль согласно кивает. — Лориэль его законный отец. Это обеспечит ему должный статус. Но он не горит желанием заботиться о ребенке. А тебя, думаю, будет правильно устроить нянькой. Расти его, заботься… — Спасибо, Мику, ты на самом деле очень хороший, — киваю омеге и кладу руку ему на плечо.

***

В полдень все собрались во внутреннем дворе. Микаэль и его сын Реми. Лориэль, который прятался за спиной своего альфы и все время избегал смотреть на меня. Харон, наемный альфа низкого ранга, который и исполнял наказания. Управляющий и четверо слуг. Вот и все семейство — не густо. Было ужасно душно. Солнце светило нещадно… в центр двора поставили скамейку. Порядок я знал. Тянуть время не хотелось: пока хозяин дома зачитывал мои прегрешения и последующее наказание, я вышел в центр дворика прямо к скамейке, снял рубашку, стал на четвереньки и уперся руками о скамейку, выставляя на показ свою голую спину. — Это не по правилам, — сказал Харон, вышедший вслед за мной с тонкой длинной палкой в руках, — Он должен быть по пояс нагой. А это что за херня?! — носком своего ботинка указал на бинт, которым была перевязана моя шея и плечи. — Боюсь на солнце обгореть. Чувствительная кожа, знаешь ли… — сказал я, смотря в землю. Слуги нервно перешептывались. Лориэль носком своего туфля ковырял песок. Мика кусал губы. — Он должен быть нагой по пояс… — прицепился Харон, который теперь повернулся к Реми. — Грязь попадет в тряпки… заражение будет… Оно вам надо?! — А ты не бей, там, где бинт, — снова подал голос я. — Лупи по пояснице или ребрам… — сказал и подкатил глаза. Среди омег прошелся смешок. Кажется, даже управляющий криво усмехнулся. — Ты меня еще бить учить будешь?! — альфа возмутился, а потом резко замахнулся. Удар. Первый из десяти. Я бы сказал — слабенький. Кажется, я даже не моргнул… просто стоял на четвереньках и ждал следующего в полной тишине, под внимательным наблюдением десятка пар глаз. Удар. Теперь можно было определенно сказать, что Харон бил аккуратно. Нет, он не то чтобы щадил меня, скорее предпочитал не калечить. Если так и дальше пойдет, то… Третий и четвертый удар. Я закрыл глаза. Дышу глубоко в перерывах… Боль вполне терпимая. В бандитских разборках бьют куда сильнее. Да что там, Рейн в последний раз ударил сильнее… Пятый. Пятый пришелся на тоже место, куда и первый, и теперь чувствовался намного сильнее. Шестой и седьмой оказались сильнее и больнее предыдущих. Видимо Харон понимал, что его удары не оказывают нужного эффекта — я не только не расплакался, но даже и не вскрикнул. А это не хорошо… По моему опыту омеги рыдали уже после первого удара… А я… Восьмой. Еще сильнее… Палка хрустнула. Кто-то из омег неприятно вскрикнул так, словно били не меня, а его. Девятый. Я поморщился. Палка пришлась на кость позвоночника, и боль отдала вспышкой во всем теле. Десятый. Последний и самый болезненный… Поток воздуха вырвался из грудной клетке и вышел через открытый рот. Я сел на колени, притянул к себе свою рубашку. На песке было несколько капель моей крови. Не много… но достаточно, чтоб другие испуганно закрывали рты руками. Видели б они меня после бандитских разборок — то еще зрелище, не то, что пара капель крови и синяя в полоску спина. От своих мыслей улыбаюсь. Не специально. Я привык улыбаться, когда мне больно; улыбаться, когда хочется кричать или плакать. Харон положил палку и объявил, что наказание приведено в исполнение и что можно расходиться. Слуг тут же погнали работать. Господа ушли с жары в дом… — Держи, — Харон поставил пред моим носом на скамейку бутылку. Я тут же взял ее, открутил крышку, поднес ко рту и сделал глоток. Альфа испугано округлил глаза и запаниковал. Я поморщился. — Ох, ну и забористая же штука! Спасибо, очень вовремя! — выпалил не подумав, и снова сделал глоток. — Вообще-то… это раны обработать. Это же чистый спирт! Ты… опасно… — Харон смотрел на меня перепугано и восторженно. Готов поспорить на свой второй глаз — он никогда такого не видел даже среди альф. — Ой, правда…? — я занюхал выпитое рукавом рубашки, — Зато теперь спина совсем не болит! — улыбнулся альфе, — Спасибо… за спирт, — поднялся на ноги и натянул рубашку. — Я слабее не мог… Не положено… все-таки наказание… — неожиданно для меня я услышал нотки оправдания и неуверенности в голосе альфы. Это заставило меня обернуться и посмотреть на мужчину. Харон действительно выглядел растеряно. Он был еще достаточно молодым для альфы, неопытным, и неизбалованным вниманием. Он был симпатичный, но его статус не допускал наличия гарема, а на своего омегу, судя по всему, он еще не заработал. — Не бери в голову. Справлюсь, — сказал я. Альфа кивнул, смотря прямо на меня. — Если вдруг чего надо будет… — он пожал плечами. — Ну там… мало ли… — У меня нет денег, — как-то резко и грубо сказал я. — Омегам не положено их иметь так, что… — Да я знаю… — перебил он меня. — Поэтому и говорю… если что надо… я достану… так… бесплатно… — Бесплатно?! — удивленно приподнял брови. — Ты у нас что-то вроде благотворительности?! Или надеешься, что я тебе в благодарность отсосу?! Харон краснеет. Его глаза делаются большими, а рот комично растягивается. — Я… не… — он начинает заикаться. — Я не… не верю… в эти слухи… мало ли что говорят… — он не знает, куда деть свои руки: то прячет их в карманы, то за спину… волнуется. — Слухи?! — теперь я полностью разворачиваюсь лицом к Харону, хищно улыбаюсь и смотрю прямо ему в глаза. Он робеет и как-то даже сутулится под моим тяжелым взглядом. — Да так… я… я их почти не слушал. Бред. Мало ли что говорят… — он достает из кармана мятую пачку сигарет. Трясущимися от волнения руками, достает одну сигарету, прикуривает. — Я же знаю, что все это чушь… Ну… про то, что ты бывшая шлюха и… даешь за пачку сигарет… Прости! Я… Черт, — он садится на скамейку и прячет лицо в ладонях. Зажжённая сигарета привлекательно дымит, зажатая промеж его пальцев. — В слухи ты, конечно же, не веришь, но пачку сигарет прихватил на всякий случай, — мне становится смешно: виной тому алкоголь или еще что-то — не знаю. Я сажусь рядом, вынимаю из его рук сигарету. Затягиваюсь. Этот вкус… этот запах тлеющего табака и серый дымок! Голова приятно кружится. По телу волной идет расслабленность. Мгновение блаженства. — Рейн взбесится, если узнает… — говорю, выдыхая, и снова заполняю легкие дымом, чувствуя, как все мое естество будто вибрирует, а голос вновь принимает эту привычную для Господина Нейси хрипотцу. — Р…Рейн? — словно издалека до меня доносится голос Харона. Я открываю глаз, и мы встречаемся взглядом. Теперь он кажется мне совсем юным — подростком. — Мой альфа, — слова перемешаны с табачным дымом… их подхватывает ветер и уносит куда-то вверх. — У тебя есть альфа?! — спрашивает он. Я морщу лицо, пожимаю плечами и снова глубоко затягиваюсь, оставляя вопрос висеть в воздухе. — Жаль… — Харон тяжело вздыхает. Я стряхиваю пепел на землю. — Значит, ты тут ненадолго… Он тебя заберет, да?! Я издаю сдавленный смешок и качаю головой из стороны в сторону. — Заберет! — уверенно говорит альфа. — Стоит какому-то омеге мне понравиться, как его тут же уводит кто-то другой. Кажется, я подавился дымом. Дыхание сперло, и я закашлял. Сигарета упала на землю и потухла. Харон осторожно похлопал меня по спине в районе лопаток — там, где был бинт. — Черт, совсем отвык… — сказал я, отдышавшись и снова сел ровно. Харон не убрал руку с плеча, усиленно изображая на своем лице беспокойство. — Можно еще вопрос? — Только если отдашь мне все сигареты, — нагло улыбнулся я. Он молча протянул пачку. Я взял ее и спрятал в карман. — Что ты прячешь под бинтами? — спросил он, и нагло провел ладонью от плеча вверх по шее. — Шрамы, — почти не задумываясь, ответил я, глядя прямо в его глаза. — Врешь, — на удивление уверенно сказал он. — Вся твоя спина в шрамах: их так много… разной формы и размера… есть даже такие, как будто от пуль… несколько. Но ты спрятал только шею. Ты прикрываешь шрамы на лице волосами, повязкой или платком… Но не прячешь. Иногда их можно увидеть… Даже с глаза повязку иногда ты снимаешь. Но… ты никогда не снимаешь бинты с шеи. Почему?! Повисает тишина. Он улыбается… гордится, видимо, своим умом и сообразительностью. А я нет. На моем лице больше нет ни признаков веселости, ничего иного… Маска. Ни единой эмоции. — Тебе бы детективы писать, — прежняя грубость в голосе. — Там шрамы. Я резко поднимаюсь на ноги, сбрасывая его руку с плеча. — Прости… — доносится до меня его голос, но я не оборачиваюсь. Все время чувствую на себе его пристальный взгляд, пока не скрываюсь за дверью прихожей.