История одного омеги

***

В том, чтобы быть главой района, боссом мафиозной группировки, есть одно небольшое преимущество — никто не станет тебе пакостить. Да, тебя снова и снова будут пытаться убить, нейтрализовать, искалечить, но… никто и никогда не станет совать в твои чертовы ботинки иголки и лезвия, в своем шкафчике ты никогда не найдешь выводок мелких пауков и тараканов, твою одежду не порежут тупыми ножницами… Всю прелесть омежьей ненависти я испытал сразу же после наказания. Все началось с мелких гадостей: взглядов в мою сторону, каких-то перешептываний, смешков в спину. Дальше — больше: грязь в постель, изорванная одежда, пауки… (где они наловили столько, учитывая, что дом держался в исключительной чистоте?). Потом в моей обуви стали появляться иголки и бритвы… В первый раз я попался: утро следующего дня началось с моего вскрика, окровавленных распухших пальцев, последующего вытаскивания из-под ногтей игл и врачевания. Все под сочувственно-довольными взглядами соседей по комнате. Следующий случай произошел во время завтрака, когда после первой же ложки, отправленной в рот, мой живот прихватило, и я едва успел добежать до уборной… Потом, перерыв — нельзя истязать без остановки, жертва должна жить в ожидании следующей пакости. Жить, ждать и страдать. Поэтому, когда нападки прекратились, я уже знал, что это лишь затишье перед бурей. Что там Лейли советовал на этот счет?! Запирать дверь в комнату — конечно, но как ее запереть, если ты живешь бок о бок с теми, кто желает тебе самой мучительной смерти?! Теперь мне приходилось быть очень внимательным, проверять все, чем я собирался воспользоваться: мыло, шампунь, туалетная бумага, косынка, перчатки… Они подмешали мне в моющее средство какую-то кислоту, и очень расстроились, когда я это обнаружил и избавился от содержимого пластмассовой бутылки, вылив все в выгребную яму во дворе. К тому же, когда я стал нянькой, забот прибавилось. Никто не собирался снимать с меня работу по дому, и мне приходилось успевать делать все: мыть полы, кормить и пеленать малыша, чистить, стирать, вычислять козни моих коллег, и стараться не попасться на их очередную уловку… Первые две ночи я спал в комнате Элиена: сидя в кресле, поджав под себя колени. Микаэлю я объяснил, что Эли капризничает, и мне не хочется оставлять его одного, но… омега понял, в чем истинная причина. Думаю, он бы мог наказать их, если б я попросил, но мы оба знали — это бы только ухудшило ситуацию. Поэтому я соврал, а Мика сделал вид, что поверил мне и больше не поднимал эту тему. Тем не менее, спустя несколько дней мне пришлось вернуться в спальню, и партизанские войны начались с новой силой. Я подумывал просто-напросто «отмудохать» всех этих бойцов невидимого фронта до состояния битых котлет, но в конечном итоге виноватым выставят меня. Нет, я не боялся, что меня снова побьют палкой: десять, двадцать, сто ударов — плевать… Другое дело, что такое поведение не понравилось бы Реми, и он бы просто выставил меня вон из своего дома без права на свидания с Элиеном. Микаэль намекал несколько раз, что Реми не потерпит беспорядков в гареме и непокладистых омег… а я, по его мнению, был непокладистым, и он был жутко недоволен тем, что я поднял руку на его собственность — Лориэля. Оставалось молча сносить все тягости жизни, гадая про себя — что именно стало причиной жгучей ненависти окружающих. В то, что они мстят за должность няньки — мне не верилось, еще меньше мне верилось в то, что они ненавидят меня за то, что я ударил Лори. Но что тогда?! Где я перешел им дорогу?! Как никогда мне не хватало Лейли — он бы точно сказал, что, почему и как — по части травли он был непревзойденный мастер. Происходящее было вполне в его духе: начинать с малого и постепенно накалять атмосферу до тех пор, пока жертва не сорвется и сама не наделает глупостей. Лейли учил меня быть чертовым параноиком, вплоть до мелочей; и никогда, ни при каких обстоятельствах не становиться «козлом отпущения». Прости, папа, я где-то просчитался… Теперь, когда меня целенаправленно и систематично травили — я не мог понять даже причины. А это, по мнению Лейли, было ключом — понять, что стало причиной ненависти и устранить ее. Но… прошла неделя, вторая, третья… все оставалось по-прежнему. — О, ты тоже тут, — каждый раз, стоило мне выйти во двор, как ко мне подходил Харон, старательно делая вид, будто оказался тут случайно. — А я тут перекусить решил… Хочешь?! Мне стоило отказать ему, подмести двор и вернуться в дом, но есть и правда сильно хотелось. Учитывая недавние обстоятельства, мой рацион значительно уменьшился. Живот жалобно заурчал, и я уже не мог сказать альфе, что сыт. Мы сели на траву под большим деревом, он протянул мне кусок пирога и я накинулся на него с жадностью хищного зверя. Харон смотрел на меня с какой-то глупой улыбкой на лице. — Нравится?! Я могу еще достать… тут недалеко пекарня… — говорил он. Впервые за несколько дней я почувствовал себя по-настоящему сытым. — Спасибо, — я искренне улыбнулся альфе и краем глаза заметил движение сбоку. Именно в это мгновение меня осенило — так вот в чем проблема! Я обернулся. Один из слуг быстро шагал через двор. Шел горделиво, высоко задрав нос, но время от времени бросал на нас свой презрительный взгляд. — Вот же блядь… — протянул я. Харон снова округлил глаза и залился краской. — Прости… что-то не так?! Я повернулся к Харону и посмотрел прямо ему в лицо. — Нет, просто я только что понял, что стало причиной их лютой ненависти. Харон заморгал, нахмурился, потянул ко мне свои руки, но я ловко встал на ноги и отошел на некоторое расстояние. — Какой ненависти?! Нейси, тебя обижают?! Я… Я могу… — Цыц! Давай без этого, ладно?! — хмурясь, сказал я. — У меня достаточно работы, чтоб еще и с тобой нянькаться. Найди себе уже омегу. Потрахайся с ним. И прекрати таскаться за мной! — я не стал дожидаться ответа, развернулся и скрылся в доме. Теперь я собирался дождаться вечера и поговорить с омегами. Эту войну нужно было прекратить в самое ближайшее время. С наступлением сумерек, как только покормил и уложил Эли в кроватку, я поспешил в общую комнату. Я хотел начать разговор сразу же, как только вошел, но мой взгляд упал на мою кровать и… Я грустно выдохнул. Белые простыни были старательно измазаны землей и глиной, и с выведенными на простыне четкими буквами «СДОХНИ!». Великолепно! Теперь мне предстоит полночи это отстирывать… — Так, внимание, — я повернулся к омегам, которые сидели каждый на своей кровати и с интересом наблюдали за малейшей моей реакцией. Они, словно изголодавшие стервятники, ждали, когда я сорвусь в пропасть. — Пожалуй, следует прояснить ситуацию, — один подло хихикнул; другой криво усмехнулся. Я продолжил. — Послушайте, мне совершенно нечего с вами делить… Это бесполезная война. В ней не будет ни победителей, не проигравших… — по их взглядам было понятно — тут они со мной не согласны. — Мы тут все в одинаковом положении. Да, жизнь чертовски тяжелая штука и… может, хотя бы чуточку попробуем не усложнять ее?! Я имею в виду… да, быть может это весело — гадить мне на кровать и начинять мою обувь лезвиями… но по сути — это ничего не решит. Это не принесет вам радости или покоя. Это никак не изменит вашего статуса. Давайте просто сделаем вид, что ничего этого не было. Вы прекратите все это дерьмо, а я никак не стану вредить вам. Просто продолжу жить своей скучной, серой, никчемной жизнью, — говорил будто со стеной, от которой мои слова отскакивали рикошетом, и я решил перейти к «козырям». — Хорошо, вы верно решили, что я каким-то нелепым образом претендую на то, чтоб стать омегой Ха… Господина Харона, — их взгляды стали острыми, колючими, жестокими — тут я был прав. — Так вот, это полная нелепица, меня ничего с ним не связывает. Он не выделяет и не примечает меня среди прочих… И со своей стороны я торжественно клянусь, что не применяю в его сторону никаких приемов, поползновений. Могу торжественно поклясться, что никогда с ним даже не заговорю больше… — А с чего это нас должно волновать? — подал голос старший из омег. — Да, нам все равно с кем именно ты там трешься… С Господином Хароном, с Господином Реми, или еще с кем… Не трудись! Нам нет дела до твоих блядских наклонностей, — сказал другой. — Тогда будьте любезны прекратить… — начал я, но взрыв смеха заставил меня замолкнуть. — Прекратить что?! — надменные улыбающиеся лица. — Ты думаешь, это мы сделали?! Зачем?! Тратить свое время на пакости для сучки — ты себя переоцениваешь! — А может, это ты сам себе делаешь? — раздался другой голос. — В самом деле: просто пытаешься вызвать жалость к себе. Вот, смотрите, я бедный-несчастный… судьба у меня горькая… А сам — ноги рогаткой только и успевает раздвигать. — Конечно. Вот и Микаэль его жалеет… Взял в приличный дом. Кормит-поит… наравне с нами. Давно ли шалавы стали наравне с приличными омегами?! — Нет, не нам судить Микаэля — он омега достойный. Сегодня шлюху привел… завтра еще кого… Что ж… его воля… только ты к нам не примазывайся! Ты тут чужой! — Да, возвращайся на панель — там самое место тебе! — И за стол с нами не садись… Нам противно. Омеге не выжить в гареме без покровителя… Особенно, если омега стал изгоем. Обратного пути нет… Я это знал, я это часто наблюдал в гареме моего отца. Сочувствовал ли я кому-нибудь из них. О нет, я просто радовался, что не я на их месте. Что я никогда не стану таким — как они. Почему?! Потому, что я молодой, красивый, успешный; потому, что у меня есть покровитель альфа; и потому что я — не они! Что изменилось с тех пор?! Очень много, но одно осталось прежним: я все еще был не таким, как они. — Значит, по-хорошему вы не хотите, — сказал я. Ответом стали их хищные физиономии: они буквально рвали меня на куски своими острыми, как бритва, взглядами. Я стянул с кровати грязные простыни, скомкал их, собрал вместе, потом повернулся к омегам и, подло улыбнувшись, сказал: — Тут вы правы — я вам не ровня. Вы просто жалкая кучка неудачников, которых никто ни разу так и не выебал. И уже вряд ли когда-то выебет. Остается только возвести свою невинность в ранг святости и нести ее, как знамя, оправдывая свою напрасно прожитую жизнь! — я гордо прошествовал к двери, потом обернулся, смеряя их лица, искаженные ненавистью, своей лучезарной улыбкой. — Идите к черту! Хотите войны?! О, я вам устрою войну! Вы еще не знает, суки, с кем связались! — я вышел, с яростью захлопнув за собой дверь. По-хорошему не получилось. По-плохому… О, я мог начать ответные действия. Я знал, что сумею сплести такие интриги, что каждый из них горько пожалеет о сказанном в комнате, что рано или поздно я сумею раздавить, стереть в порошок каждого из этих жалких и глупых омег. Уничтожить! Растоптать! Свести в могилу! Я шел по длинному темному коридору в прачечную, продумывая самые отвратительные и болезненные способы отомстить… заставить их страдать, мучиться… С волками жить по-волчьи выть! Я сжал кулаки, зло улыбнулся… а потом, я увидел свое отражение в зеркале. Я остановился. Как давно я не смотрел на себя?! Последний раз, кажется, в кабинете Господина Нейси, когда я еще не знал о беременности… А теперь я смотрел на свое отражение и не узнавал себя; на меня уже не смотрел Лейли — во мне не осталось ни единой его черты: только злость и ненависть, вечная неоправданная жестокость, безразличие… Я коснулся пальцами холодной поверхности зеркала, расслабил черты лица. Омеги в моей комнате… Они жили по законам гарема; жили так, как умели… они не знали другой жизни… для них это было нормой, законами жизни и смерти. А я?! Всю свою жизнь я повторял себе слова моего омега-папочки: «Мне не выжить за стенами гарема!» Я верил в это… Если не смог Лейли, то не смогу и я — ведь я его копия… его маленькая, чертова копия… Но… теперь… Я усмехнулся своему отражению. Рейн так часто спрашивал меня: за что я не люблю его племянника Ненси… Теперь я знал ответ на этот вопрос: за то, что у него хватило смелости покинуть гарем. За то, что он презрел традицию и переступил через нее. За то, что он пошел против всего, что я считал незыблемым… Моя ненависть к Ненси была сродни ненависти гаремных омег ко мне. Они были не способны понять и принять меня настолько, насколько сам я был неспособен понять и принять поступки Ненси. Бессмысленные и беспощадные гаремные войны… Они не прекратятся, пока есть гаремы, пока в них есть омеги… Они не знают, что может быть иначе… С волками жить, по-волчьи выть… И всю свою жизнь я старался выть, вместо того, чтобы уйти от волков. Всю свою чертову жизнь… Я бросил грязные простыни на пол — плевать, что управляющий будет орать. Все равно… Я улыбнулся своему отражению, может быть, впервые принимая его — принимая себя: не оценивая уродство или красоту. Какая разница — это был я, со шрамами, порезами, морщинами и отвратительной прической, в старой одежде… Я, прошлое которого никогда не изменится, но Я, будущее которого было в моих и только моих руках. Я уверенно развернулся и направился в противоположную сторону. Прошел мимо ворчавшего управляющего, уверенно вторгся на сторону альф и повернул прямо в кабинет своего младшего брата Реми. Я постучал, но вошел, не дождавшись ответа. Потом сел на колени, положив ладони на пол перед собой, и опустил в голову. — Добрый вечер, Господин Реми, я прошу аудиенции, — сказал я. Альфа удивленно изогнул брови. — Добрый вечер, Нейси, — сказал он, вставая со своего кресла. — Это не может… — Простите, Господин Реми, но это не может подождать до утра. Дело серьезное и требует неотлагательного решения. Поэтому очень прошу вас меня выслушать. — Ладно, — Реми сел в свое кресло. — Встань и подойди. Я послушно поднялся на ноги, быстрым шагом подошел к столу Реми. — Позволите? — после кивка альфы, я сел в кресло. Реми смотрел на меня со смесью интереса и удивления. — Сколько стоит моя и моего сына свобода? Реми округлил глаза и открыл рот. — Что прости?! Я улыбнулся. — Ладно, попробую объяснить вашим языком: допустим, есть альфа, который пожелал выкупить меня и моего сына. Сколько это стоит? Реми моргнул, потом помотал головой, будто бы прогоняя наваждение. — Это Харон, да?! — сказал резко. — Я не знаю, что у вас там произошло, но… Харон копил эти деньги с рождения. Он заслуживает чего-то большего, ты так не думаешь?! Я пожал плечами. — Пожалуй, вы правы. Господин Харон действительно заслуживает самого лучшего. Но сейчас речь не о нем. И вы не ответили на мой вопрос. Сколько стоит свобода?! — я коснулся бинта на моей шее и стал медленно разматывать его. Реми сощурился, потом усмехнулся. — Ну… твое содержание за все то время, что ты тут провел. Плюс расходы на ребенка и врачей… Лекарства… — он прокашлялся, чтоб его голос звучал уверенней. — Надо посмотреть в книге учета… — Так посмотрите, — сказал я, все еще сматывая бинт в тугой рулон. Слой становился все тоньше и тоньше… Теперь можно было различить едва-заметное черное пятно — очертание татуировки, которую я все это время старательно прятал. Реми недовольно усмехнулся, но все же полез за книгой, потом достал из стола калькулятор… Что-то считал, записал цифру на листе бумаги и протянул мне. — Я тебе дешево обошелся, — сказал я, глянув на цену. Реми недовольно скривил рот. Он хотел что-то сказать, но я снова перебил его. — Скажем так, к этой сумме я припишу еще три нуля… Неплохая отходная, не находите?! — заговорщически улыбаюсь. — У Харона нет таких денег, — Реми говорит грубо и захлопывает книгу учета, убирая ее в стол. — Мы говорим не о Господине Хароне. Мы говорим обо мне. Я заплачу вам отступные со своего счета. — У омег не бывает своих счетов. И им не позволено иметь какие-либо деньги! — сжимает кулаки, поднимается на ноги и рукой указывает мне на дверь. — Смотря каким… омегам, — улыбаюсь и стаскиваю с себя последний слой бинтов. — Эх, Господин Реми, вы видимо плохо знали своего братика Нейси, — я качаю головой, наслаждаясь тем, как у Реми округляются глаза, как слабеют его ноги, как он опадает в кресло и хватается руками за столешницу, словно утопающий за соломинку. — У меня есть счет в банке. Он хорошо защищен. Но не для того, кто знает все пароли… Сейчас Вы войдете в систему от моего имени и переведете себе на счет указанную сумму. Вы отдадите мне наличкой четыре тысячи су. А после мы попрощаемся, и Вы меня никогда более не увидите. Со всеми деньгами на счету Вы будете вольны делать все, что душе угодно. — Но… но… эти деньги… они же… — О, об этом не беспокойся. Я научу, — подпираю кулаком подбородок. — Через пару дней, может чуть позже, явится высокий, светловолосый альфа. Представится Господином Рейном. Он спросит про счет. Он единственный, кто имеет к нему доступ и… он отследит денежный поток рано или поздно. Вы покажете ему завещание, в котором будет указанная данная сумма и все необходимые для списания пароли. — Но… у меня нет… завещания… — Я его напишу, дурачок, — улыбаюсь я. — Рейн может потребовать экспертизы… Но будьте уверены — стоять будет оригинал подписи. Так что не переживайте. Когда он спросит, почему именно Вы — ответите правду, — пожал плечами, — что Вы мой младший брат, что никогда меня в глаза не видели, так как считали умершим еще до своего рождения. И что сами были удивлены, что, такого-то числа такого-то месяца неожиданно получили письмо с завещанием… Скажете, что не решались воспользоваться наследством, но обстоятельства так сложились… В общем Вам понадобились деньги и Вы решились… Покажете ему счет с переведенной суммой… — Но… это опасно… — О да, милый, это чертовски опасно, но такое количество денег стоит того. Поверьте мне, в бандитской среде убивают за куда более скромные суммы. Я знаю… Но Вы не переживайте, — я накрыл его ладонь своей. — Рейн проглотит все, что Вы скажете. Он тупой, — я уверенно кивнул головой. — Я его знаю. Сделаете все в точности, как я говорю: слово в слово, — я отпустил его руку и принялся заматывать татуировку. — Итак, Господин Реми, будьте добры, сайт банка… Альфа посмотрел на меня, потом на цифры на листе. — А зачем Вам мне платить?! Вы бы могли… просто сбежать… — Господин Реми, — смотрю прямо в глаза. — Если Вы все еще не поняли — то я уже в бегах, и я не могу законным образом воспользоваться этим счетом, не наследив. — Тогда почему… ну… четыре тысячи… так мало?! Вы же могли… — Нет, я не могу, — татуировка прячется за слоем бинтов. — Если у меня найдут такую огромную сумму денег — это вызовет кучу ненужных вопросов. А я не люблю, когда мне задают вопросы. Кроме того — часть денег — это оплата за еще одну услугу, которую Вы мне окажете. — Д-да?! — опасливо говорит он. — Я собираюсь оформить опекунство. Это возможно при условии, что мой сын — альфа. Но… будет проверка. Не сбежал ли я… И все такое… Стандартная процедура. Мне нужно, что бы вы подтвердили мою личность. Скажете, что я жил при гареме, работал… плохо работал, был никудышным слугой. Потом загулял… Забеременел. Отец не пожелал признать ребенка — откупившись четырьмя тысячами су… А вы — не пожелали более кормить меня и мой прицеп, а по сему выставили вон из гарема. Реми пожал плечами. — Звучит правдоподобно. Я протянул ему руку. — Значит, договорились. Реми опасливо пожал мою руку, посматривая на бинты на шее, потом сказал шепотом. — Это Вы… Знаменитый Господин Нейси — мой родной брат?! — Поторапливайтесь, нам предстоит длинная ночь.

***

Я собирался уйти задолго до рассвета. Вещей у меня было мало, прощаться было не с кем… Наверное, стоило что-то сказать Микаэлю, но я не стал его будить… Я собрал в старый рюкзак комплект чистого белья, детские вещи и деньги — ничего лишнего, потом вышел из общей комнаты и поспешил вверх по коридору в детскую. Что-то подсказывало мне, что стоит поторапливаться, не терять времени зря, но… Кто-то схватил меня за руку. Я резко обернулся, с силой нанося удар в пах своему невидимому противнику. Но некто увернулся в последний момент и ловко прижал меня к стене. От следующего удара его спасло только то, что он заговорил: — Хей, хорошая реакция, Нейси. — Харон? — выдыхаю я. — Какого черта?! Какого черта ты на омежьей стороне?! — выдергиваю свою руку и щурясь, стараясь рассмотреть его в темноте. — Ну… я искал тебя, — говорит шепотом. — Ты вообще в курсе, что это нарушение?! — Я знаю, — он издает глупый смешок. — Я… Я ходил к Реми… Я… в общем… Я просил его… ну… — Да говори уже, хватит мямлить. — Я сказал, что выплачу все твои долги и заберу… Я же вижу, что тебя тут обижают и… Я готов взять ответственность… И стать твоим альфой. Вот! Он молчит и смотрит прямо на меня. Я смотрю на него… в темноте видно одно лишь его очертание. — Харон, я старше тебя на двадцать лет, — выдыхаю я. — На двенадцать… Всего на двенадцать лет… Мне уже двадцать два… Я… Я взрослый, самостоятельный альфа и… — Харон! — Тебе нельзя тут оставаться… Я же вижу… ты страдаешь и… — Харон, не надо меня спасать, я сам прекрасно управлюсь со своей жизнью. — Но… ты же… ты убегаешь?! — он перехватывает мой рюкзак. — Я пойду с тобой. Я… — Нет, — уверенно говорю я. — Нет, Харон, ты не пойдешь. Он часто-часто дышит. — Почему? Что со мной не так?! Что я делаю неправильно?! Ты просто скажи… — Харон, ты самый лучший альфа среди тех, кого я встречал — честное слово, — говорю я. — Но я не люблю тебя. Так бывает… Ты не мой альфа, а я не твой омега. И однажды, не сейчас, потом, ты поймешь это… когда найдешь своего… — я отстраняюсь от стены, слегка толкаю альфу в сторону и отхожу на расстояние вытянутой руки. — Паук, — тихо говорит он. Я щурюсь, не до конца понимаю, что он имеет в виду. — Под бинтами — татуировка. Паук в паутине, — уверенно говорит он, и я понимаю, что отрицать бесполезно. — Я не сразу понял, хотя это было так очевидно: все твои шрамы и… то, как ты пил спирт, — он хихикнул, — А потом ты сказал… Рейн. Редкое имя… не то, что Нейси… Имя Нейси часто встречается… еще чаще — изуродованные омеги. Знаешь, найти омегу по имени Нейси — сложно… Таких тысячи… со шрамами, — он пожал плечами, — ну может сотни — все равно много. А вот Рейн… Конечно, Рейн — почти легенда. Я звучно выдыхаю воздух. — Он тебя ищет, кстати… Не официально… Но платит хорошо за любую информацию. Многие считают, что он помешался на тебе, отрицает очевидные факты. Ну… судя по всему он разумнее всех нас, считавших Господина Нейси — погибшим. Я должен его убить… Я знаю, что должен это сделать, иначе — он сдаст меня, расскажет… как там это называется — солидарность?! Я вижу это по его глазам — он расскажет Рейну. Я должен его убить, но… Я резко подхожу к альфе, встаю на цыпочки, наваливаюсь на него, обхватываю руками его лицо и… губы впиваются в губы. Он широко распахивает глаза. Его рот такой расслабленный, что мне не составляет труда проникнуть туда языком, скользнуть им по небу, зацепить его язык… А потом оторваться так же неожиданно. Харон часто-часто дышит и смотрит прямо на меня. Его рот по-прежнему приоткрыт. Я неожиданно улыбаюсь… — Это твой первый поцелуй… так мило. Он все еще растерян… Моргает. — Я… Я думал… ты меня убьешь… Я же теперь знаю твою тайну… — его губы растягиваются в небольшую улыбку. — Ты все равно никому об этом никогда не расскажешь, — я пожимаю плечами. Он хмурит лоб, слегка наклоняя голову вперед. — Скажешь Рейну, что видел меня — я расскажу ему про наш поцелуй. Угадай, сколько раз Рейн повернет твою голову по часовой стрелке, а сколько раз — против?! Харон надувает губы, совсем, как мальчишка. — Это грязный, отвратительный, нечестный прием! — возмущается он. — Это шантаж! — Я Господин Нейси, детка, честность — это не про меня! — я нежно провел кончиками пальцев по его щеке к подбородку, потом сделал шаг назад. Потом еще шаг и еще… Он поднял свою ладонь и коснулся ею губ, все еще хранивших вкус моего поцелуя. — Ты мог бы убить меня, — снова его голос. — Вопреки всем слухам обо мне — я не трахаюсь за пачку сигарет, — усмехаюсь я, — и я не убиваю каждого встречного. — Господин Нейси… — он смущенно хихикает. — Нейси, спасибо за поцелуй… Я отворачиваюсь. Быстро ухожу. Скрываюсь за дверью детской комнаты. Элиен не спит, будто знает, что сегодня нам предстоит длинная дорога. Я беру его на руки, прижимаю к себе и выхожу из комнаты. Харон все еще стоит у стены, прижимая руку к губам. Я прохожу мимо. Всего на мгновение мы встречаемся взглядами. — Будь счастлив, Харон, — тихо говорю я. — И ты тоже, Нейси, тоже будь счастлив, — отвечает альфа. Я ухожу. Как говорил, мой папочка Лейли — у каждого омеги есть секреты, которые он заберет с собой в могилу. Один из этих секретов я уносил с собой в эту темную беззвездную ночь.