История одного омеги

***

Самый большой страх предстал воочию, когда я стоял в будуаре, полуобнажённый, распаренный, растёртый, приготовленный к первой ночи любви, и понимал страшную истину — течка не началась. Это было плохо. Нет, это было очень плохо! Конечно, из-за такого пустяка законность Церемонии связи не станут оспаривать, да и Тиберий, дрожащий от нетерпения, вряд ли заметит разницу, но забеременеть я не смогу. А ведь понести в первую же ночь было бы идеальной стратегией. Снова вспомнились слова провидца: «Он — не твой альфа!», — и я со злостью ударил кулаками о столешницу. В конце концов, тело омеги реагирует на альфу, значит, я просто обязан был потечь, сроки подсчитаны идеально, так какого чёрта?! Я запахнул халат, стараясь унять нервную дрожь, зарождавшуюся внутри живота. — Это моя первая ночь! Пусть всё пройдёт хорошо! — тихо прошептал я, облизывая губы, и медленно повернул ручку. Дверь беззвучно раскрылась, впуская в тёмную спальню полоску яркого света. Тишина. Казалось, комната совершенно пуста. Сказать, что это меня удивило — ничего не сказать, я никак не мог понять, почему мой супруг, провожавший до дверей своих покоев, облизавший меня своим сальным похотливым взглядом, куда-то ушёл, оставив совершенно одного. — Господин Тиберий? — робко позвал его, начиная ощущать чьё-то незримое присутствие. В комнате кто-то был: я чувствовал его запах, противный, прокуренный, незнакомый, пугающий. Тело покрылось мурашками, а сам я постарался спрятаться за дверью будуара, но некто опередил меня. Обхватил за руку и выдернул из комнатки, захлопнул дверь и прижал меня спиной к ней. Свет, яркий и ослепительный, отчего я скривил лицо, и чья-то рука, сжимающая моё горло так, что даже пискнуть не было мочи. Я только широко раскрыл рот, задыхаясь от нехватки воздуха, и инстинктивно распахнул глаза. — Ты только посмотри, Рэйси, какая красота! — изо рта альфы воняло гнилью. — Ангелок, — он, похабно улыбаясь, скосил глаза в сторону своего подельника. — Кожа будто шёлк на ощупь, — вонючей, влажной от пота рукой провёл по щеке. Я попытался вырваться, но все мои трепыхания ловко подавили одним мощным ударом в лицо. Ноги подкосились, мысли от боли сбились в одну точку, пред глазами потемнело, а в ушах появился шум. — Идиот! Дьявол нам яйца отрежет, если мы его испортим! — противный визг второго, когда он отталкивал от меня ублюдка, в то время как я безвольно сползал по стене на пол. — Я знаю, как нужно бить! — зарычал первый. — Я его только оглушил, на личике и царапинки не будет. К тому же наш Господин имел в виду совсем другое… — противный хохот, от которого уши заложило. — Господин Тиберий, — попытался кричать я, но голос предательски хрипел, — помогите! Альфа схватил меня за волосы, притягивая к себе, отчего из глаз непроизвольно брызнули слёзы, и, прижавшись лицом к лицу, проговорил: — Закрой рот, милашка, и будь послушным мальчиком, иначе мы сделаем тебе очень-очень больно, — он погрозил ножом. — Ты будешь меня слушаться? Я закивал, стараясь собраться и сообразить: как такое вообще возможно; кто это такие; как они попали в королевские покои; и самое главное — какого чёрта они хотят от меня? — Неси верёвку, что стоишь как истукан?! — мужчина ослабил хватку, освобождая волосы, а потом с силой толкнул вниз, отчего я грузно плюхнулся на задницу, скатываясь на пол спиной. Альфа стал прямо надо мной, смотря сверху вниз в моё перепуганное лицо и наслаждаясь беззащитностью моего положения. А я смотрел на него, в то время как мой мозг работал безотказно: я понял, что дверь, скорее всего, заперта, и там меня наверняка схватят — оставался стеклянный балконный проём. Конечно, прыгать с третьего этажа было опасно, но оставаться в одной комнате с бандитами, от которых можно было ждать чего угодно, было ещё опасней. — Держи! — второй протянул мужчине верёвку, и тот отвернулся от меня — это было его самой большой ошибкой. Я резко подтянул колени к груди, прижимая локти к телу, и что было мочи направил ноги противнику прямо в пах. — Чёрт! — Скривив лицо, альфа согнулся пополам, наваливаясь на подельника, а мне, оттолкнувшись от бандита и опираясь на локти, удалось перевалиться на четвереньки и прошмыгнуть прямо между его ног. — Да чтоб тебя, остолоп! — второй альфа откинул в сторону товарища, который ненамеренно препятствовал ему перехватить пленника во время своего манёвра, и рванул вслед за мной. Я же схватил прикроватный пуфик, швырнул его в стеклянную дверь, которая с оглушительным грохотом разбилась, и прыгнул в обрамлённую острыми осколками брешь. Обломок стекла глубоко вошёл в правое плечо, другой оставил глубокий порез на бедре, но даже сильная боль не могла замедлить моих действий, тем более что я чувствовал, как альфа едва не схватил меня; как он коснулся моего тела самым кончиком среднего пальца, ловя пустоту и рыча от осознания, что упустил меня. Босыми ногами по битому стеклу, оставляя кровавые следы, я перемахнул через балконный парапет. Думать было некогда, а от созерцания высоты могла закружиться голова или ещё хуже — появиться сковывающий движение страх. Я просто закрыл глаза, цепляясь за шпалеру, обвитую вьющейся розой, шипы которой больно впивались в пальцы, стал быстро слезать вниз. Раздался громкий треск, видимо, дверь выбили с корнями — и бандиты выскочили на балкон. Я крепче ухватился за деревянную решетку, прижимаясь к ней всем телом, срастаясь с ней подобно розам. — Помогите! — кричал, оглушая сам себя. — Пожалуйста! Кто-нибудь! Альфа перегнулся через парапет, но дотянуться до меня так и не смог — я был на уровне второго этажа, на достаточном расстоянии, чтобы он не смог втащить меня за шиворот обратно. — Закрой свой рот, падаль! — понимая, что так просто ему ко мне не подобраться, заорал альфа. — Давай за ним, Рэйси. Второй скосил взгляд на кажущуюся достаточно хрупкой шпалеру и покачал головой. — У меня есть идея получше, — криво усмехнулся мне, а потом резкими движениями стал отдирать решётку от стенки здания. Неприятный треск. Сухие листья и прочий сор полетели вниз, и мне пришлось спрятать лицо. Снова треск, и меня сильно качнуло — шпалера была готова отвалиться в любую минуту. Мне ничего не оставалось, как продолжить свой спуск. — Полетай, тварь! — радостно заверещал альфа, и я понял, что деревянная решётка окончательно отошла от стены здания. Я закрыл глаза и задержал дыхание, всё так же цепляясь за мнимую защиту, сердце, отчаянно бившееся в груди, остановилось, а внутри будто бы что-то оборвалось. Первое, что я осознал после падения, что никак не могу отдышаться: пыль, грязь, листья, ветки, да и сама шпалера погребли меня под собой. Грудную клетку распирало от приступа кашля, глаза слезились, а сердце билось более бешено, чем ранее. Очевидно, кусты смягчили падение, боль не проявлялась явно, что давало надежду — переломов нет, хотя до конца я не был в этом уверен. Я стал выбираться из-под груды деревянных обломков и колючего растения на четвереньках, а потом выпрямился в полный рост, ощупывая себя, стараясь убедиться, что серьёзных повреждений нет. Вот только всё тело дрожало, будто желе, а колени подгибались под тяжестью собственного веса. Треск сзади, и я обернулся. Бандиты с раскрасневшимися от злости лицами неслись по парковой дорожке. Очевидно, прыгнуть с третьего этажа им не хватило духу. — Грязные трусы! — крикнул им и побежал в противоположном направлении. — Стой на месте! — задыхаясь, выкрикнул один из мужчин, который был на достаточном расстоянии от меня, что вполне позволяло мне надеться, что я смогу сбежать. «Да, конечно!» — подумал я, ускоряясь ещё больше, и для пущей убедительности своих намерений показал им средний палец. — Ах ты тварь! — зарычал первый альфа. — Я тебе руку выломаю! — Помогите! — очередная попытка докричаться. — Кто-нибудь, на помощь! Но в саду никого не было — и от этого было жутко. Дворец, полный охраны, слуг, военных, будто бы полностью опустел, будто бы вымер. Я бежал по газону вдоль стен замка, крича, как безумец, разбивая руками стёкла дворцовых окон в надежде быть услышанным, привлечь хоть чьё-то внимание. — Да где же вы все?! — паника подступала к горлу, тем более что враги с завидным проворством сокращали расстояние между нами. Халат тормозил, приходилось всё время прижимать его полы к себе, чтобы похитителям не удалось схватить за них, волосы я обхватил рукой, намотав на кулак и мысленно проклиная их за длину. — Сука! — Я пригнулся, уворачиваясь от удара, который едва не задел меня, и юркнул за угол, снова несколько удаляясь от преследователей. И удача! Господин Гернц — начальник стражи Его Величества со своим небольшим отрядом. Не веря глазам, улыбаясь во весь рот, я вцепился в форму своего спасителя. — Помогите! Они преследуют меня. Они были в моей комнате! Они пытались… — я тяжело дышал, заикаясь. Пот градом стекал по бледному лицу. Но как же я был рад — не передать словами. В этом человеке я был уверен, как ни в ком — я не раз видел его, будучи свободным омегой, Гернц всегда сопровождал Тиберия к нам в дом, он был его личным телохранителем и другом. Мужчина крепко обхватил меня за плечи, вглядываясь в лицо, а потом перевёл взгляд на бандитов, которые, к моему большому удивлению, нисколько не испугались. — Подняли такой шум, болваны. Испоганили всё кругом, устроили бардак. Тут вам не трущобы — я приказывал сделать всё тихо и мирно. Неужели двое здоровых, крепких альф не смогли справиться с глупым дохлым омегой?! — губы изогнулись в презрительной усмешке, а у меня кровь от лица отхлынула, сердце ушло в пятки — только теперь осознал всю глубину катастрофы. Я стал извиваться, но хватка лишь усилилась. Он резко развернул меня к себе, пронзая своим насмехающимся взглядом. — Вы не смеете! Я — омега Господина Тиберия, — быстро заговорил, что вызвало смех у окружающих. — А я не служу Тиберию. Я предан другому королю. И знаешь, красавчик, мой хозяин на тебя глаз положил. А я на всё пойду, чтобы ублажить своего Господина. Даже против твоего идиота-супруга выступлю по его приказу. — Предатель! — со злостью смотрю ему в глаза. — Господин Тиберий доверял тебе. Он дал тебе власть — а ты пошёл против его семьи, против него самого. Мой супруг вздернёт тебя на виселице за такой плевок! Альфа не ответил, он только ещё сильнее рассмеялся, а спустя мгновение с силой придавил к лицу платок. Лёгкие разрывались от нехватки кислорода, я сделал парочку инстинктивных вздохов, вдыхая неприятный эфирный запах, от которого голова пошла кругом, в глазах стало темнеть. — Я знаю, почему ты так привлёк его внимание. Красивый, сильный и смелый! — стражник провёл рукой по волосам. — Он так вожделел тебя, милый, что ослушался приказа самого Господина Сайленса. Он на многое наплевал, желая заполучить тебя. Я бы даже назвал его пристрастие к тебе любовью, если бы не знал, что Дьявол не способен любить! — хохот, от которого заложило уши. Тело стало невыносимо тяжёлым — сознание угасало, будто свеча на рассвете. Последнее, что я увидел — было звёздное небо.

***

Я никак не мог понять, где нахожусь. Словно попав в пустоту, я пребывал в странном месте, чувствуя пробиравший до костей холод и боль, пульсирующую в голове. Дышать было тяжело, кислорода не хватало, руки занемели от неудобной позы, и будто миллионы иголок разом воткнулись в них. — Подарок для вас, Господин! — чей-то противный голос, и я падаю, выпадаю из пустоты прямо на ледяной пол. Ноги не держат, руки не успевают опереться — падаю лицом вниз, прижимаясь щекой к кафелю. Гул толпы, множество незнакомых лиц кружатся в карусели… хотя нет, кружится голова, перед глазами неприятные чёрные пятна. Тошнит. Стараюсь подняться, отжимаясь на руках, но они подгибаются в локтях и дрожат. Открываю рот, тяжело дышу, стараясь унять тошноту. Закрываю глаза, одной рукой касаюсь правого виска. — Прелестное создание! Мне нравится ваш подарок! — сильный, тяжёлый голос. Я снова открываю глаза. Комната больше не кружится, но состояние по-прежнему паршивое: будто меня перемололи в мясорубке, а затем наспех склеили дешёвым клеем. «Чёрт, где я?» — мысли путаются, но один вопрос явно формируется в голове. Запахи бьют в лицо посильнее кулака: острые, сильные, въедливые. Такой запах имеют альфы, чужие альфы. Сглатываю, стараясь различить их лица, но все они сливаются в одно. Поднимаюсь на ноги, качаясь из стороны в сторону. Волосы рассыпаются по голым плечам. И только сейчас я понимаю, что стою совершенно голый посреди огромной залы, заполненной не одним десятком альф. Жгучий стыд, почти доводящий до паники. Страх от осознания, что окружающие, одетые с иголочки, смотрят на меня совершенно нагого, будто я шлюха, животное, вещь. Еще никогда в жизни мне не приходилось так унижаться. Ужас липкой субстанцией застрял внутри живота. Инстинктивно я прикрылся ладонями и просто бухнулся на задницу, закрывая тело коленями собственных ног, стараясь укрыться волосами или чем-либо другим, только бы спрятаться, отгородиться от той грязи, в которую я только что угодил. — Не стоит прятать такое красивое тело! — усмехается альфа и медленно идёт ко мне. — Позволь всем насладиться твоей красотой! — По залу прокатывается волна смеха и похотливых выкриков. — Тебе ведь нравится быть в центре внимания. Я знаю, что тебе нравится, когда на тебя смотрят. Я всё знаю про таких милых созданий, как ты. — Да кто вы такие?! Что вы себе позволяете? Вы знаете, кто я?! — мотая головой из стороны в сторону, заикаясь и почти что плача от понимания всей постыдности своего положения, смотрю на альфу, и внутренности скручиваются в тугой узел. Я знаю его: его лицо, его глаза, его нос, губы… эту манеру говорить, двигаться, смеяться. — Я вижу, ты вспомнил меня? — издевается надо мной, смакует победу на вкус. — А я вот о тебе ни на секунду не забывал, смелый мальчик! Кажется, я обещал тебе, что возьмусь за твоё воспитание?! — хохотнул, но в чёрных глазах не было и капли веселья, один злобный, пугающий своей темнотой блеск. — И где же твоя смелость? Потерял вместе с одеждой? — Зал зашёлся от хохота. Я скривил губы. Во мне бушевала настолько сильная злость, что она одним большим потоком смыла все зачатки разумности в голове, уничтожила сам инстинкт самосохранения. Я поднялся на ноги, смотря прямо в его глаза. — Я помню тебя, альфу, которого и альфой назвать нельзя. В прошлый раз ты походил на побитую, загнанную в угол собаку, дрожащую при звуке слов омежки. — Зал затих, я чувствовал, как атмосфера накалилась, но мне было плевать. — Немедленно верни меня мужу! И проси прощение на коленях — быть может, тогда я смилуюсь над твоей судьбой, и ты не издохнешь! Мужчина с яростью схватил меня за руку, отвешивая звонкую пощёчину. Я вскрикнул, скорее, от неожиданности, чем от боли, но тут же по лицу расплылась злая усмешка. — Всё, что ты можешь? Только бить — а слова кончились? Что, нечего мне ответить? — снова смотрю прямо на него. — Значит, все мои слова, до последнего — правда. Альфа рассмеялся, крепко хватая за плечи, заставляя приблизиться. — Вот так! Замечательно, — он резко развернул меня к остальным прихвостням. — Смотрите, ребята. Экспонат номер двести три: смелый мальчик с уверенностью в глазах и несломленным характером. Я попытался пнуть его ногой, но он ловко увернулся, скручивая мне руки. — Я научу тебя хорошим манерам, — глаза в глаза. — Я проведу для тебя экскурсию по пучинам ада, — он смотрел на меня непередаваемым взглядом. Нет, в нём не было ни злости, ни радости, что-то иное — что-то, с чем мне ещё не доводилось сталкиваться. Он нежно коснулся моего лица, проводя по нему так, будто ласкал, спускаясь ниже, к шее, обхватывая её, но не делая и попытки задушить. Я молча смотрел на него, будто под гипнозом, не зная, чего ожидать. Все рецепторы молчали, я вообще не ощущал никакой опасности. В какой-то момент мне даже стало казаться, что этот человек вовсе отпустит меня или, по крайней мере, запрёт в комнате, откуда я наверняка смогу сделать ноги. — А это — твой проездной в мир безумия, мой милый мальчик! — Я непонимающе сдвинул брови, а мужчина схватил шею так, что затрещали позвонки. Острый нож мелькнул пред лицом, подобно молнии, и сердце застыло, скованное ледяным ужасом. Он улыбнулся такой доброй улыбкой, поднося острие прямо к расширившемуся зрачку, что мне показалось, будто он просто желает напугать меня. Я стоял, не шевелясь, стараясь почти не дышать — лишь бы самому не напороться на остриё, альфа смеялся безумным смехом, облизывая пересохшие губы, наслаждаясь своим могуществом. — Твой левый глаз я возьму в качестве сувенира, а правый оставлю тебе только для того, чтоб ты мог полюбоваться на мою работу. — В его глазах я видел тьму, я видел собственную смерть. Вспышка ужаса и боль. Боль. Боль. Всепоглощающая, беспощадная, оглушающая, неописуемая… Я, будто подстреленный, упал на кафель, извиваясь в конвульсиях, ощущая, как горячая кровь течёт по лицу, размахивая руками, стараясь зацепиться за что-либо или за кого-либо. Полз, сжимая и разжимая пальцы на ногах и руках, в неизвестном направлении, куда угодно, только подальше от боли, и кричал до хрипоты. Боль. Боль. Боль… и безумие, мрак, кровь на кафеле; и смех: остервенелый, радостный, ликующий; и шаги, когда он, держа в руках окровавленный нож, медленно шёл вслед за моим телом, бессмысленно ползущим и извивающимся в кровавой агонии. — Делаем ставки, друзья: как долго продержится эта сучка! Кажется, я ухватился за чью-то ногу, но этот некто только пнул меня. — Два дня — кровью истечёт! — радостный крик толпы. Они ликовали. Они радовались моей боли. — От болевого шока издохнет! — Нет, от такого не издохнет. Жалкая тварь, ишь как изгибается! — Ставлю три куска, что через месяц откинется. Альфа схватил меня за волосы, потерявшего разум, потерявшего связь с реальностью, повязанного с болью. Он тащил меня, задыхающегося от всхлипов, трясущегося крупной дрожью, кинул на что-то твёрдое, холодное, заткнул рот потной широкой ладонью, так что чуть не свернул челюсть. — Куколка немного подпортилась, — его въедливый шепот. — Я не дам издохнуть тебе, пока полностью не наслажусь твоей невинностью! Красивый, — пальцы по коже. — Смелый! Глупый! Ударом ноги переворачивает на живот, опять же бьет ногой прямо по пояснице, а я прогибаюсь, хныча, уткнувшись носом в пол, кричать не получается, только хрипеть. — Вот так. Это твоя основная поза, в которой ты должен каждый раз меня встречать, — удар тяжёлым сапогом по затылку, отчего по комнате разносится тупой звук. — Каждый мой визит ты будешь падать на колени, пряча свою убогую рожу в пол, и оттопыривать свою задницу, чтобы я мог попользоваться твоей дыркой. Понял? Удар, и я забыл, как дышать — просто открыл рот, с еле слышным хрипящим звуком выдохнул остатки воздуха из лёгких. — Не слышу ответа! — обхватывает волосы рукой, заставляя приподнять голову, но только для того, чтобы с силой и всей жестокостью треснуть ею о твёрдую поверхность. По телу прошла конвульсия, рот наполнился собственной кровью, которую сплюнул вместе с осколком зуба. — Смелый мальчик онемел? Так совсем скучно и слишком предсказуемо. У всех омег первой реакцией служит молчание. И ты не стал исключением. — Он вытер влажные липкие руки о мои волосы, а потом на некоторое мгновение отстранился. Я попытался подогнуть под себя колени, сжаться в комок, но он одним резким ударом прекратил мои жалкие действия. — У тебя ведь сегодня первая ночь любви! Было бы жестоко с моей стороны оставить тебя без неё! «Нет. Не так. Только не так! Это неправильно», — осознание того, что он собирается сделать, вернуло меня в жизнь и даже несколько притупило адскую боль. — Не смей! — с отчаянием выкрикнул я, начиная остервенело сопротивляться. Но двигался я наугад, почти ничего не видя пред собой, стараясь только увернуться, сбежать, избавиться от новых мощных ударов, настигавших мою плоть каждый раз в новом месте. — Заговорил! — садист радовался, как ребёнок, хлопая в ладони со звонким шлепком. — Но и тут, увы, ты не индивидуален. Вы все начинаете просить и плакать, почуяв жопой своё грехопадение. Очередная попытка вырваться, последний удар сапогом в грудь. Чёрные круги пред глазами, из разбитых губ вырывается слабый хрип сорванного голоса, но на лице печатью отражается вся боль, всё отчаяние, вся бездна, в которой я погряз, в которой я умирал. Удар кулаком и хруст челюсти. Теперь сама смерть не кажется такой пугающей по сравнению с той болью, которую вызывает обыкновенный вдох-выдох. Руки и ноги непроизвольно трясутся, как будто в предсмертной агонии, дыхание рваное и частое. И только сознание всё ещё не угасло, снова и снова повторяя: «Вот она — смерть». — Шире ноги! — приказ, как будто не мне, как будто издалека. — Нет-нет, милый, не уходи так быстро. Я ещё не наигрался с тобой. Я чувствовал его дыхание, не видел, но знал, что он вглядывается в моё бледное лицо, проникая пальцами туда, где должен быть левый глаз, ковыряясь в кровавом месиве пустой глазницы. Он беспрепятственно раздвинул мои ноги, приставляя к колечку мышц холодный толстый предмет, вбивая его в меня, подобно тому, как вбивают молотком гвоздь в дерево. — Плачешь! Мне нравится, когда омеги плачут, — елейным голосом говорил он, стирая с лица мои слёзы. — Слёзы невинности таких нежных, милых созданий. Сжигающая внутренняя боль, от которой нет спасения — я знаю, что он разрывает меня изнутри, так, как уже разорвал снаружи. Движения резкие, глубокие, взад-вперёд — отстраниться, сбежать не получится, альфа уселся прямо на поясницу. — Ой-ой-ой! Кажется, я тебя порвал — какая жалость. Зато хорошенько растянул — тебя можно запросто спутать с трущобной шлюхой, отдающейся с голоду. Предмет, которым он так яростно сношал меня всего мгновение назад, был отброшен в сторону. Ублюдок крепко обхватил бёдра, сжимая до синяков, разводя в стороны как можно шире, и приставил член к колечку сфинктера. — Ну, давай, проси, умоляй, — грудная клетка тряслась от приступа смеха. — Плачь. Плачь и проси меня тебя пожалеть. Плачь, подстилка, плачь, шлюха! Словно в трансе, он всё время повторял одно и то же слово: «Получай!», — но даже не попытался ввести в меня свой член, просто хаотично тыкаясь то в ложбинку между ягодиц, то в бедро, едва касался дырочки, но не проникал. А потом зарычал диким зверем, изливаясь семенем мне на живот. Ещё мгновение, и его дикий, сумасшедший хохот разнёсся по комнате. Я не видел, но знал, кожей чувствовал, какой триумф был запечатлён на его лице, каким счастьем и задорным блеском сияли его глаза, как дрожали его руки от мощнейшего экстаза. — Какая жалость, — едва слышно прохрипел я, вложив остаток сил в свои последние на этой земле слова. Он старался унять свой безумный смех, стараясь насладиться речью умиравшего сознания. — Тебе жалко себя, сладкий котёнок? Да. Все омеги жалеют себя. Вот и ты ничем не отличился от сотни таких же котят. — Импотент, — скривить губы в улыбке стало настоящим геройством. — Ты даже трахнуть омегу не можешь. — Он даже поперхнулся от услышанного и вновь задрожал — на этот раз от звериной злобы. — Какая жалость! Удар, хруст костей черепа, который, видимо, проломили, последний толчок болевой агонии — и пустота, темнота, но не такая, как прежде. Боль замерла. Мозг прокричал: «Вот он — мой конец!»

***