История одного омеги

***

Серый, грязный потолок. Затхлый, сырой воздух. Душно. Мерное тиканье-пиканье камеры в углу и мерзкий раздражающий часто мигающий красный огонёк. Стараюсь встать, приподняться на локтях, и будто молния, тело пронзает такая боль, что меня заклинивает в одном положении, а из глаз начинают катиться слёзы. Падаю обратно на подстилку, стараясь отдышаться, но боль не становится меньше, наоборот, она только сильнее набирает обороты. — Больно, — прошептал пересохшими губами. Одно маленькое слово, но чтобы произнести его, мне потребовались все мои силы, и теперь я чувствовал ещё и сильную усталость. — Почему так больно? — Закрыл глаза и провалился во тьму. Память вернулась не сразу — может, именно это спасло меня от безумия. Я не знаю. Я часто старался вспомнить свой первый день, но мозг отчаянно отказывался воспроизводить хоть мгновение. Я помнил пустоту, холод и боль внутри, помнил серые стены, облезлую штукатурку и грязный пол, помнил его лицо, когда он смотрел на меня сверху вниз и говорил что-то ласковым, нежным голосом, будто нашёптывал о любви. Потом снова наступала темнота и тишина — я провалился в пучину беспамятства. Я был на грани жизни и смерти, а может, и за гранью. Сны мне не снились: не было никаких белых коридоров, ни ангелов, ни демонов — ничего, только пугающая пустота, провал, куда я падал каждый раз, перед тем как открыть глаза и очутиться в этом провонявшемся плесенью подвале на влажной, грязной простыне. Прийти в сознание только для того, чтобы почувствовать боль, поплакать, что-то простонать и снова уйти в пустоту. Сколько я провёл в таком состоянии, мне неизвестно. Дня и ночи более не существовало. Весь мой мир сузился до серого старого потолка и лица альфы, время от времени смотрящего на меня сквозь зыбкую пелену моего взгляда. Ещё редкие мысли в голове. И всего один вопрос, который будет мучить меня до конца моих дней: «Неужели живой?». Ты жив, пока мыслишь. Я мыслил, значит, был жив, пусть мои мысли были путаней и безумней мыслей любых психов, потерявших связь с реальностью. Впрочем, я жил вне реальности, в неком ином мире, лишённом всего, что было так мне некогда дорого, словно призрак или тень. Меня лечили. В этом я был уверен, потому что, просыпаясь каждый раз, осматривал свежие бинты, улавливал резкий запах лекарств. Но докторов не видел, никого не видел, кроме его лица. Однажды я чётко осознал, что боль стала меньше, раны затянулись, взор прояснился. Мир стал меньше, ровно наполовину. Я коснулся рукой марлевой повязки, прощупывая каждую клеточку своего лица. Руки затряслись, дыхание участилось, а слёзы полились только из правого глаза. Почему я не заметил этого раньше? Ведь всё это время я был уверен — что смотрю на комнату двумя глазами, а не… Я закричал. Не от ужаса, что было бы вполне нормально; не от страха, что можно объяснить; и даже не от боли. Я рычал, словно дикий, раненый зверь, выражая в звуке всю злость и ненависть. А когда в лёгких закончился воздух, глубоко вздохнул и разразился страшным, истерическим смехом. — Глаза нет! — Рвущий грудную клетку хохот, отзывающийся нервной тряской всех частей тела. — Нет. Нет. Нет, — тряс головой из стороны в сторону, в то время как в мозгу, будто картинки, будто кадры киноленты садистского фильма, мелькали события, искоренённые из моей памяти пустотой. Вспомнил всё, до малейшей подробности, самой крохотной детали: слова, действия, запахи… даже то, что в болевой агонии я просто не мог бы понять и запомнить. Будто проклятие, память вернулась теперь, чтобы сделать то, что не смог сделать Он — убить, уничтожить, растоптать. — Очухался? — он вошёл в комнату, держа за пазухой бутылку с ядовито-зелёной жидкостью, и сел в единственное в этой комнате кресло, осматривая меня своим тяжёлым взглядом. — Как видишь… — слова слетели с губ с небывалой легкостью, даже самому было удивительно от этого. — Неожиданно, правда? — на моём лице застыла глупая улыбка. Он усмехнулся и закурил. Отвратительный, едкий, удушливый запах, от которого хотелось опорожнить желудок. — Ты, кажется, позабыл прошлый наш урок. В какой позе я приказывал тебе встречать меня? — он поднял на меня взгляд, полный садистского блеска и азарта. Он играл со мной в игру по очень жёстким правилам. Игра! Для него моя жизнь была забавой, в которой он был победителем изначально. Он ни на минуту не сомневался в своей победе. А что мог я? Что вообще может слабый омега, лишившийся в один миг всего, что у него было, чьи жалкие крохи, оставшиеся от жизни, целиком зависели от капризов этого садиста? Я был его куклой, игрушкой, зверушкой, которой по воле случая не свернули шею, и которой предстояло всё это в ближайшее время. И всё же… игра — есть игра. Тогда, сидя на подстилке в грязном подвале напротив человека, державшего мою жизнь в своих руках, я вдруг понял причину, по которой всё ещё был жив. — Какой прок встречать тебя задницей кверху, если ты всё равно не сможешь трахнуть меня? Он вскочил на ноги, отбросив сигаретный окурок в мою сторону. Я не пошевелил и мускулом, даже когда бычок коснулся моих ступней, опаляя их, истлевая. — Значит, смелый! — сжал и тут же разжал кулаки. — Что-то ты не был таким смелым, когда я тебя уродовал! Он медленно подошёл ко мне, носком ботинка заставил мой подбородок подняться, вынуждая смотреть прямо в глаза. — Грязный! Вонючий! Теперь ты даже жалость к себе вызвать не сможешь! Только отвращение. Ни один альфа и на сто миль не подойдёт к такой потасканной шлюхе! — Неужели ты оставил меня в живых только для того, чтобы сказать какое я ничтожество! — Я сходил с ума, наверное, поэтому, мне стало смешно от его слов. Не было жалости к себе, не было страха умереть, только безумный, рвущийся из груди смех — смех над своей растоптанной, перечёркнутой жизнью. — Я вызываю отвращение, а ты — жалость. Да. Мне жаль тебя! Ты столько дней лечил меня, чтобы доказать самому себе, что ты не та тряпка, которой оказался на маскараде! Нет, ты тряпка, ты ничтожество, — мой голос становился всё громче и громче, — ты даже не альфа! Ты глупая пародия на него. Я знал эту игру, чувствовал её, осознавал её правила. И это была та соломинка, которая могла бы спасти меня от смерти. Вступить в игру, жестокую и беспощадную, и прожить как можно больше — вот она моя цель. Я видел по его глазам, что он не убьёт меня до тех пор, пока не сломает, не разорвёт мою душу или пока не сведёт с ума. Ему нужны слёзы, сопли, страх в глазах и мольбы. Проси я его о помиловании — и мои мгновения сочтены — он убьёт меня со всей присущей ему жестокостью. — Считаешь себя выше меня? Выше омег? Может, ты и омег настоящих никогда не трахал? Злой огонь в его глазах, руки сжались в кулаки. Он был готов разорвать меня на мелкие лоскутки, содрать заживо кожу и перемолоть кости в порошок, но не убить. Убить меня, не признавшего свой проигрыш, значит проиграть самому. Вопреки всему, он был закоренелым альфой, в чьём сознании проигрыш был подобен смерти, подобен полному сносу устоявшейся в его голове системе. Лейли учил меня никогда не вступать в противостояния с альфой — это грозило бы кровавой войной. Но теперь я чувствовал, что именно эта война может продлить мою жизнь. — Можешь превратить меня в кровавый паштет, только запомни одну истину: я тебя не боюсь, потому что ты не альфа, ты не мужчина, ты просто жалкая тварь, которая дрожит от одной только мысли, что он может оказаться слабее омеги. Что какой-то мальчишка посмел его поставить на место так, как не решался никто другой. Что я ткнул тебя мордой в собственную грязь! И ты знаешь, что я прав! Именно это сводит тебя с ума: что я прав! Жалкий импотент, не способный удовлетворить глупых сучек! Он ударил ногой прямо по лицу. Нос хрустнул, красная пелена застила взор, в ушах зазвенело, но я остался в сознании — просто упал обратно на спину. Он снова схватил меня за волосы, прижимая к лицу. — Значит, я не смог тебя удовлетворить, маленькая сучка? — зло прошептал, сжимая руку в кулак. — Не смог! — прорычал я в ответ, харкая кровью прямо в его физиономию. — И никогда не сможешь! — Зато я знаю, кто сможет! Он поднялся, обхватывая меня за волосы, и потащил в неизвестном направлении, раскрыв дверь с ноги, кинул прямо в пустой коридор. — Я дам тебе возможность насладиться альфами вдоволь! Посмотрим, насколько ты выносливый, — приблизился совсем близко ко мне. — И под каким из них ты откинешься! Я улыбнулся. Семнадцать лет я тренировал на своём лице эту улыбку. Семнадцать грёбаных лет, чтобы сегодня спрятать под ней весь тот ужас, который заморозил все мои внутренности, заставил сердце с болью вырываться из груди, а ноги превратить в дрожащий холодец. — Конечно! Отдавай меня им — ведь сам-то ты не можешь! — закричал я, стараясь спрятать страх в глазах, стараясь превратить его в злость, ярость, ненависть. — Пусть все знают, что всемогущий глава округа — никакой альфа, что он не способен сделать омегу своим! Мужчина, покраснев от злости, схватил меня за шею и стал вбивать в стену, снова и снова, пока на ней не оставались кровавые отпечатки. Боль. Боль. Боль. И пустота. Темнота.

***

Серый потолок и грязные стены. Тот же спёртый воздух. Та же удушливая жара снаружи и ледяной холод внутри. Камера в углу мигает красным огоньком. Интересно, он следит за мной в эту секунду? Или следит кто-то из его подельников? Или, может быть, вообще никто? Осторожно приподнимаюсь. Больно, но терпеть можно, хотя зрение размыто, смотреть долго без передышки не получается: предметы начинают двоиться. Качает из стороны в сторону, будто на детской карусели, а не на твёрдом полу. Держась за стену, поднимаюсь, и теперь к горлу подступает тошнота. Плохо. Делаю шаг, ещё один. Ноги подгибаются, только усилием воли мне удаётся не упасть обратно. Снова делаю шаг, отрываясь от стены. Наверное, со стороны смотрится так, будто я иду по каюте корабля, попавшего в шторм — меня то и дело швыряет то вправо, то влево, а у самой двери вообще падаю на четвереньки. Дотянуться до ручки оказалось так же сложно, однако вцепился в неё настолько крепко, что никому не по силам было бы отодрать меня от неё. Дверь открылась с тихим скрипом, и моё сердце забилось быстрее. Коридор, не слишком широкий, но ужасно длинный в обе стороны, освещённый лампами дневного света. Пустой, совершенно пустой: нет стражи, нет никого. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю через нос, стараясь уловить запах альфы. Ничего не чувствую, совершенно ничего, даже запаха гнили и плесени. Резко приближаю ладонь к носу, принюхиваясь, но опять не улавливаю и малейшей нотки запаха. Проскулив нечто нечленораздельное, до крови закусив губу, чтобы не разрыдаться, выползаю в коридор, закрывая за собой дверь. Двигаться придётся наудачу, почти вслепую, потеряв даже врождённую способность к обонянию. Кровавый след на стене, тот самый, который оставлен мною в прошлый раз — значит выход в той стороне, или там казарма, где отсиживаются его прихвостни. Поднимаюсь на ноги и с закрытым глазом, опираясь о стену, иду в ту сторону, в которой намедни меня пытался оттащить Он. Слишком медленно. Чувствую, как время стремительным потоком пролетает мимо, я знаю, что нужно поторапливаться, что этот ублюдок вот-вот появится на моём пути, стараюсь уловить хоть какой-то шум, но не слышу ничего, кроме биения собственного сердца. Коридор поворачивает направо, и я раскрываю глаз, стараясь рассмотреть всё кругом, до того, как комната вновь раздвоится и завертится вертолётными лопастями. Десять-пятнадцать шагов до лестничного проёма. Но преодолеть это расстояние мне удаётся спустя целую вечность. Лестница вверх, в новый светлый коридор. Голова пульсирует от нового приступа боли, зрение снова пропадает, и я на ощупь поднимаюсь вверх по ступенькам, мысленно отсчитывая каждую из них. Раз. Два. Счёт помогает мне не потерять сознание — это было бы слишком глупо с моей стороны, провалиться в пустоту сейчас, когда я почти покинул пределы подвала. Мне нужно лишь немного удачи, совсем чуть-чуть. Десять. Одиннадцать. Пусть мне повезёт — и я спасусь. Покину это место и этого человека. Четырнадцать. Пятнадцать. Ступеньки закончились. Снова открываю глаза. — А я уже тебя заждался! — Он сидел в кресле, вальяжно откинувшись на спинку, широко расставив согнутые в коленях ноги, со стаканом зелёной жидкости в одной и сигарой — в другой руке. — Я думал, ты окажешься немного шустрее. Мои парни были о тебе куда большего мнения, — самодовольная улыбка на губах. Я смотрю по сторонам, стараясь найти выход. В пяти шагах от меня раскрытое окно. Слишком легко, паскуда не позволит мне сбежать от него так просто, но губительная надежда разрастается цветком в моей душе. «А вдруг получится?» — бросаюсь к окну со всем проворством, которое осталось в моём искалеченном теле. Рукой хватаюсь за подоконник, подтягиваюсь. Решётка падает с таким оглушительным треском, чудом не отрубив мне полруки, которою я всё-таки успел убрать в последний миг. Смех оглушает коридор, заставляя меня вздрогнуть и обернуться, посмотреть прямо на своего мучителя. — Не успел! — разводит руки в сторону. Играет. Снова играет со мной, с моей жизнью! Стараюсь осмотреться, но понимаю: я в тупике. А за решёткой свобода. Именно та, на которую я не рассчитывал: нет забора, дом выходит прямо на улицу Линсбурга. — Помогите! Слышите, помогите! — По улице проходят двое жандармов, но они совершенно глухи к моим крикам, даже не обернулись, не посмотрели, кто может просить их о помощи. — Кто-нибудь помогите! Безысходность сжимала горло лучше удавки, паника накрывала волной с головой и грозила утопить в море отчаяния и ужаса. Улица не была пустынной, пусть и не такой оживлённой, как в центре города. Но, чёрт побери, все те люди за окном просто шли по своим делам, пропуская мои крики мимо ушей. Только один худющий паренёк мельком оглянулся в мою сторону, но тут же с печатью ужаса на лице стал удирать прочь. — Тебе самому не надоело рвать глотку? Они тебе не помогут. И даже больше, смелый мальчик, все они знают, что твоя участь предрешена. И никто не станет рисковать своей шкурой ради приговорённого к смерти омеги. — Отпусти меня! — силился придать голосу уверенность. — Иначе я клянусь, ты пожалеешь. — Ну, раз пожалею, тогда конечно, иди. — Он состроил совершенно невинное выражение на лице и щёлкнул пальцами, отчего решётка поднялась. Мгновение я смотрел на него, а потом вновь рванул в раскрытое окно, но лишь для того, чтобы со всей силы вписаться в резко опускающиеся решётки. Боль, от которой потемнело в глазах, падение на пол и очередной удар о пол сначала затылком, потом поясницей, хруст костей и слабый стон. — Опять не успел! Какой же ты нерасторопный! — злой смех победителя. Именно его смех подстёгивал меня подниматься снова, несмотря на дикий шум в голове, металлический привкус крови во рту. — Что? Опять попробуешь? Ну, давай-давай, — звук поднимающейся решётки. «Пожалуйста, всего немножко везения, всего чуть-чуть, — мысленно умолял я небеса. — Я хочу жить! Я очень хочу жить — мне нужно самую крупинку удачи». На что я надеялся в тот раз? На что угодно, что могло помочь мне выбраться из этого ада. Механизм решётки мог заржаветь и заклинить или не среагировать на щёлчок садиста, или среагировать, но на секунду позже. Но ничего не произошло. Механизм сработал на славу, преградив путь к побегу и отрезав при этом самый кончик среднего пальца, сровняв его с указательным и безымянным. Я завизжал поросёнком, скорее от вида крови, потекшей струёй, чем от боли, которая стала неотъемлемым моим спутником. А потом упал на пол, согнулся пополам прижимая руку к груди, стараясь унять крик и поток слёз. — Всё? Желание бегать отпало? Ну и ладненько. — Тяжёлые шаги сзади, становившиеся всё громче и громче, грубая хватка за волосы в районе затылка (он намотал всю длину на руку) и потянул меня за собой вниз по лестнице, обратно в подвал. Я обхватил его руку своими руками, ногами перебирая по полу, хватая ртом воздух, стараясь уменьшить и без того невыносимую боль. Он закинул меня в комнату, пнув ногой в бок так, будто опытный футболист забрасывал мяч в ворота. Я несколько раз перевернулся, оставаясь лежать на животе до тех пор, пока он, не обхватив меня за ногу, грубо не развернул лицом к себе. — Итак, давай посчитаем, — педантичным тоном продолжил он, — три попытки побега. За попытку побега заключённому в тюрьме альфе положено отрубать пальцы. Значит, три пальца. Я попытался отползти от паскуды, но он оборвал все мои попытки тяжёлым ударом в живот. — Но ты же не альфа, а всего-навсего глупая омежка, поэтому я отрублю тебе всего два пальца вместо трёх. — Он вынул охотничий нож из-за полы пиджака. — На руке или на ноге отрезать? — он улыбнулся, всматриваясь в моё побледневшее лицо. — Не знаешь? Тогда, пожалуй, отрублю по два и там и там, — он потянулся к моей руке. — Лучше на ноге! — закричал я в панике. Он снова улыбнулся и прижал правую стопу к бетонному полу. Первый палец он отрезал быстро, умеючи, так будто каждый день проделывал нечто подобное. То, как он отрезал второй, я не помнил, ибо болевой шок вновь отправил меня в пустоту — спасительную пустоту, возвращаться из которой не хотелось более.

***

Серый потолок. Жаркий гадкий воздух с запахом гнили и плесени. Камера в углу. Один единственный светильник неприятно мигает — очевидно, лампа доживает свои последние мгновения, как и я. Зато обоняние вернулось — снова ощущал запахи. И зрение прояснилось. Почти не тошнило, зато дико хотелось есть и пить. Рядом со своей лежанкой стояли две пластмассовые миски, как для собаки: с водой в одной и непонятной субстанцией то ли каши, то ли грязи — в другой. Видимо до сегодняшнего дня меня кормили искусственно, пока я был в отключке, а теперь ублюдок решил перейти на новый уровень издевательств — кормить меня отравой. Но мне было всё равно, падать ниже уже было нельзя. Да и кому нужны какие-то условности, когда голод душит в своих объятиях. Конечно, был выбор: гордо умереть от обезвоживания, но умирать не хотелось. А хотелось есть и пить. И я пил, ел ту дрянь руками из миски, доставляя несказанное удовольствие ублюдку, который — я уверен! — наблюдал за мной в монитор, сидя в кресле и раскуривая очередную сигару. Силы мне были нужны, в противном случае я просто не переживу очередные пытки этой твари. А выжить было нужно, продержаться. В одном я был уверен наверняка: мой супруг Тиберий, мои родители уже подняли вверх дном этот проклятый город, разыскивая меня. Дело оставалось за малым: просто выжить. Он пришёл, как только я опустошил миски. — И как самочувствие, смелый мальчик? Я молча улыбнулся. Снова натянул на лицо годами натренированную улыбку, которая так сильно раздражала паскуду. По его лицу прошла нервная, злобная рябь, глаза сузились, губы исказились в звериный оскал. — В какой позе меня следует встречать?! Промолчал. Ни слова не сказал в ответ. Взгляда также не отвёл. Просто сидел и смотрел на него с полубезумной усмешкой на лице. — И что же тебя так веселит? — Наотмашь бьёт по лицу, но я снова поворачиваюсь к нему и снова улыбаюсь. Это злит его. И пугает — я вижу в глубине его глаз страх. Человеку свойственно бояться того, что он не понимает, а ублюдок как раз не понимал, почему я всё ещё не валяюсь бесхребетной субстанцией у его ног. Впрочем, он так же, как и я, прятал свой страх за жгучей ненавистью. «Убью тебя, — впервые я подумал об этом именно в тот раз, с улыбкой вглядываясь в эти чёрные глаза. — Если бы я мог, то убил бы тебя не задумываясь, не жалея, не боясь. Вырвал бы тебе оба глаза и отрезал пальцы, все до одного». Он понял мой взгляд. Я не знаю как, но точно почувствовал, что он прочитал мои мысли. — Какой взгляд! Омерзительно прекрасный: сочетающий уродство и красоту, такой не сразу забудешь, — он облизнулся. — Если бы мог, убил меня одним своим взглядом, — обнажил ряд белых зубов. — Я дам тебе шанс убить меня. Вот, гляди! — Он положил нож, тот самый, которым отрезал мне пальцы, в нескольких футах от меня. — Хватай его и режь меня — ты ведь этого хочешь?! Я скосил глаз, рассматривая рукоятку, потом снова посмотрел на ублюдка, оценивая расстояние между нами. «Не успею», — мысленно сказал сам себе, стараясь загнать глубоко вовнутрь любые зачатки надежды. Только доставлю ему удовольствие своими неудачами, повеселю его и лишусь ещё пары пальцев или ещё чего-нибудь. — Хватайся за нож! — его злило моё бездействие. — Или испугался, смелый мальчик? Другого шанса уничтожить меня у тебя не будет. Неужели упустишь его?! — Мне не нужен нож. Тебя уничтожит Господин Тиберий! — с жаром в голосе прошептал я, приблизившись вплотную лицом к лицу. — А я буду смотреть на тебя, умирающего, и смеяться над тобой! — улыбнулся от уха до уха. — Вот как… — спокойно ответил он, потом медленно убрал нож и, усмехнувшись, нанёс очередной удар. Я разозлил его, лишив вечернего развлечения, и теперь он делал то, что больше всего возбуждало в нём желание — просто избивал меня, намереваясь услышать стоны, увидеть слёзы. Я просто молчал. Накрепко закрыв рот, зажмурив глаз, чтоб из него не вытекло и слезинки, сжав руки в кулаки, напрягая тело. Открой я свой рот и скажи ему хоть слово, или стони я во весь голос — и мне конец. Меня больше не останется. Я погибну, сойду с ума. Он снова и снова наносил удары. А я мечтал только об одном — провалиться в бездну сознания, лишиться его хоть на миг. Но увы, паскуда слишком опытен. Он способен мучить, терзать меня, резать на куски, при этом каким-то странным образом не позволяя моему сознанию покинуть эту комнату. И всё-таки он проигрывал мне. Да-да. Мне, никчёмному, жалкому, избитому. Он проигрывал такому ничтожеству, как я. Это мысль грела мне душу. Эта мысль вызывала снисходительную улыбку на моём лице. Улыбку, которая сводила его с ума, которую он так извращённо пытался стереть с моего лица. Улыбку, благодаря которой, я всё ещё был жив. Смешно, но он щадил меня. Слишком глупо было полагаться на то, что такой сильный самец до сих пор не прикончил меня только по воле случая. Нет. Он специально не бил меня по жизненно важным точкам, делал не такие глубокие порезы, перевязывал раны и подсыпал лекарства в еду. Он не желал моей смерти, по крайней мере до того момента, пока не сотрёт с меня эту надменную улыбку, пока не сломает, пока я не сойду с ума. — Шваль! — Тяжёлый удар ногой в живот. По телу проходит невыносимая волна боли, но зубы сжаты, мышцы напряжены, глаза зажмурены. Я даже дыхание задержал. Вот только слёзы ручейком потекли из глаза — и с этим я ничего не смог поделать. Он почти доволен моим внешним видом. Моя изуродованная внешность вызывает в нём сильное желание — его возбуждает вид изуродованного, окровавленного тела. Он раздвигает мне ноги — сопротивляться просто нет сил. А вернее, все свои силы я приложил к тому, чтобы вернуть на лицо ту самую, надменную улыбку. — Ты просто тупая вещь. Даже твоя жалкая и никчёмная жизнь принадлежит мне, слышишь? Я определяю, когда ты издохнешь, мразь! — Удар следует за ударом, отчего мой единственный глаз сильно распухает, полностью лишая зрения. «Ты проиграл», — бьётся мысль в голове. И это понимаю не только я. Он тоже знает об этом. Знает! Великий и ужасный. Скольких он прогнул, скольких сломал. Сколько на нём душ, замученных им. И что теперь? Он не способен сломать дух какого-то жалкого омеги? Ничтожество! Становится смешно. Мой смех вводит его в ступор. Он даже бить меня перестаёт. Конечно, я не вижу его, но знаю наверняка, эрекция пропала. Вот так просто, взял и упал член. — Импотент, — тихо произношу я, а губы снова расплываются в беззубой кровавой улыбке. — Ты контролируешь мою жизнь, а сам не способен даже трахнуть меня, как следует. О, Да! Он взбешён. Он жаждет крови! Он ненавидит меня! Он знает, что не он, а я сломал его сегодня. И это греет мне душу. То, что победитель я. Его руки сжимают мою шею. Неужели хочет задушить? Нет, просто пытается отыграться. — Ты жалок… — хриплю я, из последних сил, а мой разум мутнеет, лишённый кислорода.

***