История одного омеги

***

Темнота. Гробовая тишина. И боль… не такая, как прежде — вполне терпимая. Хотя, наверное, любую боль, от которой ты не умираешь, можно стерпеть. А эта была именно та, которая дарует уверенность, что всё ещё жив, ведь после смерти уже не бывает больно. Я лежал, сжавшись в комок на чём-то мягком, тёплом и сухом. В комнате совершенно не пахло сыростью и плесенью, наоборот, свежий слегка сладковатый воздух — такой хочется глубоко вдыхать, наслаждаясь им. Провёл рукой по шелковистой поверхности своей постели, и мне сделалось жутко. Да-да! Именно жутко, ибо в этот момент я снова решил, что всё-таки умер. Резко сел, оглядываясь по сторонам и совершенно не понимая, где я нахожусь. Первое, что удивило меня до онемения — кровать, на которой я лежал всё это время. Широкая, удобная, мягкая, аккуратно застеленная свежим расшитым бельём — истинно королевское ложе. Комната не уступала своей великолепной обстановкой, и единственное слово, которое приходило мне в голову для описания увиденного: «Роскошь!». Редкие ткани, узоры, картины, ковры, мебель, светильники… наш клановый дом по праву считался шикарнейшим в стране, но по сравнению с одной этой комнатой весь особняк клана Воды не более, чем убогий шалаш. Я же совершенно неведомым образом оказался в самом сердце несметной сокровищницы — спальне, засосавшей в себя все изыски и красоты, на которые были способны человеческие руки. И только напротив кровати одна единственная стена выбивалась из общей драгоценной гармонии своей аляповатостью: начиная с потолка, стена была густо, не слишком аккуратно обклеена картинками. Я встал с кровати и подошёл ближе, рассматривая, как оказалось, фотографии. Их было много, штук пятьсот, может больше или меньше, точно не скажу, вот только тусклый свет не давал сразу рассмотреть то, что изображено на них. Я взял светильник с резного столика у кровати и вновь вернулся к фотографиям. Лампа упала, громко лязгнув о пол. Я отскочил в сторону, а потом прижался всем телом к деревянному изголовью кровати. В этот момент мне вновь захотелось вернуться обратно в прогнивший подвал: куда угодно, только бы подальше от проклятой комнаты. В помещении загорелся яркий свет, и я закрыл лицо ладонями, но только на мгновение. А потом, будто под гипнозом, стал рассматривать дьявольский коллаж в дьявольской спальне. Первая пара была прикреплена в верхнем левом углу. На фотографии совсем молоденький паренёк с белокурыми вьющимися волосами, лазурного цвета глазами. Он прикрывал лицо от солнца, счастливо улыбаясь фотографу. На втором снимке — кровавое месиво: вывернутое в неестественной позе тело, мученическая гримаса на лице и пустые, мёртвые глаза. Узнать в этой груде мяса улыбчивого паренька, можно было только по белёсым волосам, измазанным кровью, и померкшему лазурному цвету радужек. Затем, милый рыжеволосый мальчуган, ещё совсем ребёнок, возможно даже, омега, недоросший до первого цикла. И снова этот же мальчишка на фотографии рядом, с распоротым животом, в луже собственной крови. Я закрыл лицо рукой. Меня не стошнило только потому, что тошнить было нечем. Будто в трансе, качал головой из стороны в сторону, стараясь внушить себе, что увиденное мной не более чем страшный сон. Но стоило вновь глянуть на стену, как осознание реальности происходящего вбивалось молотком в мою голову. Поддавшись непонятному порыву, я попытался подсчитать, сколько же их там… тех мальчиков… омег, счастливых на первом фото, и умерщвлённых на соседнем, но просто не смог. Лица сливались вместе в человеческом водовороте, казавшемся бесконечным. Светловолосые, темноволосые, рыжие, русые… с молочно-белой кожей, россыпью веснушек на щеках, смуглый оттенок и почти коричневый цвет губ… смеющиеся, улыбающиеся, счастливые… Всех ждал один конец, одна последняя фотография, отображающая смертельный ужас в зрачках и мученический штамп на лице. Всех — кроме последнего. Сердце пропустило один удар, с болью сжавшись в груди. Руки потянулись к самому последнему снимку, сорвали его со стены, прижали к груди. Этот последний мальчик улыбался, как и все до него. Облачённый в роскошный свадебный костюм, с бокалом Розовой воды в руке, он танцевал в центре зала. Волосы слегка растрепались, но от этого омега не казался менее прекрасным, скорее наоборот, эта деталь говорила о возможной страстности и неукротимости юного создания. — Знаешь, Нейси, ты ведь умер, — сказал я пареньку с последнего снимка. — Тебя похоронили. Твой альфа теперь снова свободен и он совсем не грустит по тебе, — хихикнул, покачал головой из стороны в сторону, и продолжил: — Ты всего лишь воспоминание. Тусклое, безжизненное, пустое. Мне нравился звук, с которым я рвал эту фотографию на мелкие кусочки, так чтобы окончательно стереть память об этом существе. — Тебя больше нет, Нейси. Ты умер, — тихо сказал я изображению и улыбнулся, рассматривая бумажки, упавшие на пол. Всматривался в обрывки очень долго, стараясь разбудить в себе хоть какие-то чувства, но внутри было пусто и холодно. Даже плакать не получалось: пытался выдавить хоть одну слезинку, но жидкости в организме и так не хватало, или была какая-то другая причина — я не знаю. — Это моя маленькая коллекция, — знакомый голос за спиной прозвучал резко и неожиданно, но я не вздрогнул. Просто продолжал смотреть пустым взглядом на мусор. — У каждого человека должно быть хобби. Дело, так сказать, которое помогает расслабиться, — он подошёл ко мне вплотную, обхватил плечи руками, заставляя подняться на ноги, и прижал к себе, ладони легли на шею. — Вижу, тебе понравились мои котятки! — Вижу, ты ещё не помер! Не скажу, что рад тебя видеть, но раз пришёл — можешь чувствовать себя как дома, — криво улыбнулся, но так и не повернул к нему своей головы. — Может, стоит отрезать тебе язык?! — обхватывает рукой подбородок, силой отводит голову назад, смотрит прямо мне в лицо, ищет следы страха в нём. Но мне не страшно. Разве бывает страшно мертвецу? Нет, ибо я уже умер, умер давно. Меня даже похоронить успели, и памятник наверняка поставили. Я призрак, отголосок прошлого, тень юного невинного существа, жившего когда-то на свете. Всего лишь старый фотоснимок, да и тот я успел порвать. — Давай! Режь! — шире открываю беззубый рот, показывая ему язык — на самом деле мне было всё равно. — Неплохое фото выйдет! Паскуда корчит своё лицо и отшвыривает меня обратно на пол. Падаю словно тряпка и не пытаюсь встать. Разве есть смысл подниматься снова? Моя участь предрешена, как и сотен омег до меня: один снимок до встречи с Дьяволом, другой — после, когда уже испущен последний вздох. Меня никто не спасёт. Меня никто не ждёт. Меня никто не ищет. Я никому не нужен. Я пустой звук, грязь под ногтями общества, уродливое, отвратительное пятно, въевшееся в белое покрывало общества. И отмыть, отчистить меня уже не получится. А что делают с вещью, если она пачкается вот так, как я? Её выкидывают. Вот и меня выкинули. Уродливого, грязного, мёртвого! Если бы тот мальчик с порванного снимка встретил бы меня, одноглазого урода, — он бы тоже отвернулся и прошёл мимо, не удостоив взгляда, боясь испачкаться в этом дерьме. Мужчина садится в кресло, наливает в стакан зеленоватой жидкости и смотрит на меня немигающим взглядом. Молчит. Я кожей чувствую на себе его прожигающий взгляд. — И на что же ты надеешься теперь? — Дьявол не выдержал тишины первый. — На то, что тебе на голову упадёт кирпич! — не смог смолчать я, хотя внутренне надеялся, что кирпич упадёт на голову мне, поставив жирную точку в моей никчёмной биографии. Он засмеялся, оглушая комнату своим голосом. — Ну, допустим, упадёт мне на голову кирпич, а что потом? — Он облизнулся, чем напомнил мне хищного зверя, вот только решётки, разделяющие нас, отсутствовали. — Такому уроду, как ты, даже путь в бордель закрыт! — Хреновая из меня шлюха, это верно! — перевернулся на спину, устремляя взор в потолок. Паскуда ухмыльнулся. Ещё некоторое время он пил свой проклятый напиток, а я лежал и рассматривал ангелов на потолке, думая только о том, каково это, засыпая каждый раз, разглядывать сотни фотоснимков убитых тобой людей. «Его мучают кошмары? — улыбнулся своим мыслям. — Нет. Если бы я его грохнул, выдавил бы оба глаза и отрезал бы все пальцы, а потом сфотографировал на память — меня бы кошмары не мучили!» Дьявол снова закурил, чем привлёк моё внимание, и я впервые за сегодняшний день посмотрел на него. — Что расселся? Язык отрезать будешь? Если нет, то выметайся вон из моих покоев! — перевёл взгляд на потолок. — Мне тошно от твоей мерзкой рожи! — Ну что ж, я уйду, смелый мальчик, — затушил сигарету и поднялся с кресла. — Ты мне нравишься, Нейси. С тобой интересно было играть. Я дам тебе время, смелый мальчик, до заката. Можешь сделать из ткани верёвку и повеситься, или хорошенько приложись головой о мраморный камин, вскрой вены на запястье, но учти, времени помереть не хватит, хотя, если вспорешь артерию на шее, — цокнул языком и засмеялся. — Я приду с последними лучами солнца, и если в твоём теле к этому моменту будет теплиться хоть капелька жизни — я не дам тебе так просто уйти, — он посмотрел на меня, счастливо улыбаясь. — Я откачаю тебя. А потом буду с живого сдирать кожу, при тебе жарить её на сковороде и ей же кормить тебя, мой котёнок, — таким тоном не угрожают, таким тоном научают хорошим манерам детей. — Ты слышишь? — Наступил ногой на шею и не убирал до тех пор, пока я слегка не кивнул. — Вот и чудненько, смелый мальчик! Только не думай, что я шучу. — Он вышел из комнаты, напевая себе под нос что-то развесёлое. Скоро на этой стене появится ещё одна фотография — запечатлевшая мою смерть. И всё. Пустота. Темнота. Мрак. Боль… Иногда смерть — это единственный выход. А я всего лишь омега — слабый, потерянный, грязный, никому не нужный. Жизнь и статус омеги определяет его господин. А мой господин предпочёл бы мою смерть. И теперь я должен умереть, умереть ради своего мужа, господина Тиберия, ради его статуса, репутации. Моя кровь должна смыть то пятно позора, которое появилось из-за меня.

***

— Если разобьёшь зеркало, тебя ждёт семь лет неудач! — сказал своему уродливому отражению и со всей силой, которая только осталась в моем теле, ударил кулаком о стекло. — Разве есть на свете кто-то везучей, чем я? Засмеялся, утыкаясь лбом в пошедшую трещиной поверхность, а потом снова ударил стекло, на этот раз головой. — Я самый везучий омега Линсбурга! — тело сотряслось от дикого приступа смеха. — Самый-самый везучий! Даже разбитое зеркало не убавит моего везения! — Рукой схватил острый осколок и сильно сжал в руке, даже не опасаясь того, что разрезал ладонь. Нужно поспешить. Всего час до заката. В том, что Дьявол исполнит свою угрозу, — я не сомневался. Исполнит! Я приложил осколок к горлу. Я знал, где проходит сонная артерия. Брат показал мне однажды, а я запомнил. Очень кстати запомнил! Нужно только одно резкое и точное движение — я даже боли не почувствую. Наверное. Остриё упёрлось в кожу. Больно не было. Страшно не было. Пусто. Холодно. Перед глазами мелькали лица омег, которые раз за разом умирали здесь до меня. Слышались крики и стоны тех, кому ещё предстоит умереть здесь, в богато обставленной комнате, по приказу этого человека. — Сейчас! — сказал сам себе, зажмурился и… Рука не двигалась, словно окаменев. Я продолжал сидеть на коленях, приставив осколок к артерии, почти не дыша, и смотрел в разбитое зеркало, снова и снова решаясь на последнее в этом мире действие. «Сейчас. На раз, два, три… давай. Ну, давай же! Сейчас», — мысленно приказывал я. Руки начали дрожать, а потом безвольно повисли вдоль туловища, обронив осколок на пол. Еще мгновение я молчал, а потом… — Трус! Жалкий, ничтожный трус! — закричал я, оглушая самого себя своим криком. — Давай же! Ничтожество! — на меня накатила волна жгучей ненависти, вот только ненавидел в этот миг я одного себя. — Ты столько раз обвинял окружающих в трусости, а сам не способен даже перерезать собственную глотку! Мразь, тварь, падаль, гниль — вот кто ты! — ударил кулаком по лицу, потом ещё и ещё раз. — Всё равно умрёшь. Всё равно! Он будет тебя мучить и рвать на куски. Ты лишь облегчишь себе участь, — снова схватил осколок, прижал к шее. — Грязная подстилка. Да ты сам себе противен! Знаешь, все они поступили верно, бросив тебя, потому что ты тупая, жалкая и трусливая скотина. Только и умеешь, что прятаться за спинами других. А чего стоишь ты?! Ты даже просто убить себя не можешь! — кричал отражению в зеркале. — Мне не жалко тебя, слышишь, ни капельки, ни сколечко! Потому что я презираю трусов, трясущихся за своё жалкое существование! Кусок зеркала выпал из рук. Плечи тряслись в припадке, но не от рыдания — от дикого, истерического смеха. — Так тебе и надо, идиотина, — улыбался от уха до уха, стараясь побольнее ударить отражение в разбитом зеркале. — Пусть он тебя режет и колет. Сойди с ума от боли. Хотя, ой! Ты уже сошёл с ума, псих. Ты всегда был ненормальным. Всегда притворялся простым омегой, но всегда был с изъяном. И это все знали. Кроме тебя! — замолчал. Отражение в зеркале тоже молчало. — Иди к чёрту, Нейси! — снова захохотал я, отставив попытки прикончить себя, поднялся на ноги, доковылял до кресла Дьявола, нагло уселся в него, забросив ногу на ногу, и взял в руки позабытую пачку сигар. Впервые в жизни я курил. Забывая стряхивать пепел, глотая едкий дым глубоко в лёгкие, упиваясь собственным кашлем и горьким отравляющим послевкусием. Курил, пока не опалил бычком пальцы и губы. Сразу же выкурил вторую, но уже выдыхал дым через рот и ноздри, любуясь им, восхищаясь его синеватыми изгибами. За второй сигарой последовала третья. Перерыва я не делал, решив, что если не получается убить себя остриём зеркала, то наверняка можно умереть от переизбытка никотина в крови. Как говорится, всего капля этой отравы и лошадь убить способна. Ну что ж! По крайней мере, убедился в том, что я покрепче лошади. Четвёртую сигарету я выкурил с удовольствием. Прошёл удушающий кашель, или я просто научился правильно выдыхать дым. Наслаждаясь тлеющим табаком, смотрел в зеркало, представляя себя на месте Дьявола, держал воображаемый стакан с зеленым пойлом, скалился своему треснувшему отражению и смеялся время от времени над всем своим видом. А потом пачка оказалась пуста. Укуриться до смерти не вышло! Меня расстроило это. Нет, не то что я не смог умереть, а то, что закончились сигареты. В этот миг меня не волновала ни моя никчемность, ни погубленная жизнь, ни уродливая физиономия, смотрящая из зеркала, ни грядущая мучительная погибель. Единственное, чего я хотел — чувствовать горечь на языке, глубоко вдыхать гарь и выпускать клубы дыма, сжав губы колечком. — Эй, Паскуда! Принеси мне ещё пачку сигарет! — закричал я. — Вот сука! Зажал сигарет для мертвяка?! — рассмеялся. Ругаться, оказывается, бывает действительно весело. И я мог себе это позволить — веселиться до упаду. Посмотрел на стену «почёта» садиста, присаживаясь в реверансе пред фотографиями. — Я с изъяном родился. Я не такой как вы, тупые омежьи морды! Подошёл близко-близко к снимкам. — Я издохну — это факт. Но я потяну за собой и Дьявола, — сжал ладони лодочками и прижал ко рту. — Слышите, там в аду нас будет много — и мы разорвём его на кусочки, — отсалютовал покойникам рукой прощание и вновь вернулся в кресло. Теперь оставалось только ждать. Ждать последней схватки и последующей за ней смертельной агонии.