История одного омеги

***

— Помилуйте его, Господин Нейси, — Барно упал на колени у моих ног. — Я готов отдать свою жизнь взамен, только не убивайте его, — слёзы катились по его покрасневшим щекам, он нервно всхлипывал. — Он должен был защищать меня, чёрт побери. Я пнул омегу ногой и вновь поднял пистолет на Амери, намереваясь пристрелить мерзавца. Барно выскочил, прямо пред стволом, заслоняя альфу собой. Я попытался отмахнуться от него, но омега, ловко увернувшись, вновь уперся лбом в ствол пистолета. — Прошу, пощадите его! — его била сильная мелкая дрожь, лоб покрылся маленькими капельками пота. — Умоляю! — голос дрожал, едва-едва не срываясь в рыдание. — Если ты думаешь, что я не смогу тебя убить, то… Барно побледнел, его губы припадочно задрожали. Было видно, что стоять под дулом пистолета омеге было как минимум очень страшно, но отчего-то он ни на шаг не отошел, напротив, приблизился вплотную. — Он не виноват, не трогайте его. — Альфа одним сильным толчком отбросил омегу в сторону и сам предстал предо мной. Барно, упав на пол и сильно ударившись при этом, тем не менее мгновенно поднялся на ноги и снова бросился ко мне, заслоняя своего супруга от пистолета. — Нет, — закричал омега, вновь становясь между альфой и моим пистолетом, готовым выстрелить. — Мне же все равно без него не жить! Убейте сначала меня, будьте великодушны, Господин Нейси! — Барно обнял мужчину, прижимаясь к нему всем телом, и зажмурился, готовясь к смерти. — Господин Нейси, не знал я о покушении! — Амери в который раз попытался оттолкнуть омегу подальше, но тот так ловко выкручивался, что у альфы никак не получалось это сделать. — Честное слово. Я ещё удивился, когда Альфред так легко позволил мне уйти. Он сказал, что прикроет меня! Барно дома был — он не знал ничего, — голос альфы срывался, выдавая его страх и нарастающую панику. — Я бы вас ни за что не предал бы — вы же знаете! — Твоя обязанность — защищать меня! — зло выдохнул я. — А не трахаться с кем попало в то время, пока на меня ведут охоту в моём же доме! Амери собирался что-то ответить, даже рот открыл, но его опередил Барно, слёзы на лице которого мгновенно высохли. Он распахнул глаза и посмотрел на альфу. — То есть в ночь покушения ты не отсиживался в подвале особняка? — охрипшим голосом спросил Барно. Амери побледнел ещё сильнее. — Нет-нет-нет. Отсиживался, — альфа замотал головой из стороны в сторону. — Мне стало боязно за свою жизнь и я спрятался в подвале, — он нервно захихикал. — Ага, отсиживался! — прыснул от смеха Рейн позади меня. — Точнее отлёживался, в постели Ириски! Барно округлил глаза, несколько раз удивлённо моргнул, а потом медленно отошёл в сторону от альфы и приблизился ко мне, но уже не заслоняя своего супруга от обещанной ему пули. — Пристрелите его, Господин Нейси. — Я удивлённо посмотрел на Барно, который казался мне слишком спокойным. — Убейте эту сволочь, — слёзы с новой силой потекли из глаз, голос стал истерично писклявым. — Нет! Не убивайте. Я сам его убью. — Он попытался выхватить у меня пистолет, но Рейн перехватил его, крепко держа за плечи. — Убью тебя, скотина! Пристрелю тебя! — Рейн толкнул его вперёд, жестами предупредив, что не стоит даже пытаться завладеть оружием. — Значит, своими руками задушу! Амери сделал шаг назад, смотря на меня взором, ищущим спасения. — Значит, Ириска! — Барно нервно засмеялся, смахивая слёзы рукой. — Значит, ты трахал шлюху! Я, значит, тебя уже не устраиваю?! Значит… чёрт, я же за тебя жизнь готов отдать, а ты трахаешь шлюху, предпочитаешь грязных омег вместо меня! Значит вот как?! — он снова рассмеялся, и от его смеха мне сделалось не по себе. — Слушай, тут не место и не время, — Амери переминался с ноги на ногу. — Меня вроде как убить собираются… — А трахать его время и место были подходящими?! — закричал Барно, и будь в этот момент в помещении хрустальные бокалы — я уверен: они бы взорвались на сотни осколков. — Простите, — Амери вновь виновато посмотрел на меня. Оглушённый истерическим воплем омеги, я развёл руками, не зная, что предпринять. Ещё минуту назад я хотел застрелить Амери, теперь же мне было его жаль… искренне жаль. — Я убью тебя! Застрелю! И суд меня оправдает, слышишь? — дикий крик. — Убью тебя… — Дальше Барно упал на колени, спрятал лицо в ладонях и разрыдался навзрыд. — Ублюдок, сколько ещё крови тебе нужно будет высосать из меня, прежде чем загонишь в могилу? Я спрятал пистолет в кобуру и обернулся к Рейну, ища в его лице то ли поддержки, то ли совета, но по лицу альфы было видно, что его все это скорее забавляет. На мой немой вопрос: «Что делать?», альфа развёл руки в сторону и пожал плечами. Тем временем Амери перешел в наступление: он медленно подбирался к рыдающему в три ручья омеге, замирая на месте каждый раз, стоило мальчишке поднять на него свой ненавидящий взгляд. — Ты там где-то трахался?! Ты, скотина, трахался с кем-то! Снова! Снова мне изменил! — причитал парень, уткнувшись лицом в ладони и раскачиваясь на месте, будто в трансе. — Лучше бы я тебя в тюрьме оставил, — он поднял своё раскрасневшееся и распухшее от слёз лицо и посмотрел на Амери так, что он снова застыл на месте, будто остолбенев. — Там, по крайней мере, тебе было бы не с кем меня предавать снова и снова! Амери выдохнул и закатил глаза. — Ой, ну не делай из этого трагедии, — простодушно улыбнулся. — Я же только тебя люблю! Ну трахнул я его разок. Если тебе от этого станет легче — во время секса я думал о тебе. — Ни черта! — закричал омега, поднимаясь на ноги и резко сокращая расстояние между ними. — Ты кроме своего паршивого, никудышного малюсенького члена ни черта ни о чём не думаешь! — У меня нормальный большой член, — констатировал Амери, повернувшись к нам. И в этот момент Барно сжал кулаки и ударил альфу прямо в челюсть, потом еще раз, в левый глаз и еще раз, только на это раз — в правый. Наверняка на этом бы парень не остановился, да только Амери схватил его за запястья, с силой заводя руки за спину. — Отпусти меня, не то хуже будет! — подтверждая свои слова, омега ударил коленом в пах. Амери скривился и звучно выдохнул, но на удар не ответил, хватку не ослабил. — Хватит с меня! Я от тебя ухожу! — ещё одна попытка нанести удар в самое уязвимое место, но на этот раз Амери был готов к этому и увернулся. — Да брось, — он развернул извивающегося омегу к себе спиной и слегка приподнял его над полом, — кому ты там еще нужен — а я тебя люблю! Ты для меня самое дорогое. Ну, разве я виноват, что другие омеги на меня, прямо как пчелы на мёд, слетаются?! — Не трогай меня! Убирайся вон, продажное животное! — Барно брыкался ногами в воздухе. — Не трогай меня! Не смей! — он выворачивался, и кричал, кричал, кричал, пока голос совсем не охрип. А потом просто сдулся, как воздушный шарик, и беззвучно заплакал, не оказывая больше и малейшего сопротивления. Амери аккуратно поставил его обратно на пол, развернул к себе лицом и прижал к груди, стал ласково гладить по голове, поддерживая другой рукой хрупкое тело. Барно нервно всхлипывал, вздрагивая при этом всем телом. — Простите нас. Альфа виновато улыбнулся нам, поднял омегу на руки и медленно удалился за дверь. — Грёбанный цирк! — выругался я, когда они вышли. — Я бы на месте Барно его всё-таки пристрелил, чтоб ни себя, ни других не мучить. — Достал из пачки сигарету и закурил. — А я бы на месте Амери не стал бы тебе изменять, — я взглянул на Рейна, — то есть не стал бы ему изменять, — лёгкая улыбка. — Все вы козлы! — просто ответил я, а лицо альфы расплылось в совершенно неуместной улыбке. — Да, Барно на редкость истеричное создание, его трудно вытерпеть, но какого чёрта Амери издевается над омегой? — Он любит его, — слишком быстро ответил Рейн. — А так он самовыражается, доказывает самому себе, что он чего-то стоит. Амери гуляет направо и налево не потому, что хочет сделать Барно больно, а потому что сам не уверен в себе. Он боится, что Барно бросит его. Своими изменами, он как бы говорит ему: «Видишь, как меня все хотят — так что тебе повезло быть рядом с таким, как я». Я думаю, Амери чувствует, что он просто не достоин такого омеги, поэтому и пытается его принизить — опустить до своего уровня. — Это глупо, — встряхнул руками и поднялся с места. — Вы тоже так самовыражаетесь, когда думаете, что недостойны кого-то, то вы отталкиваете этого кого-то от себя. Вы думаете: «у нас с ним ничего не выйдет — поэтому нахамлю я ему заранее, сделаю ему больно первый, чтобы он не сделал мне больнее». — Намекаешь, что я тебя не достоин? — я усмехнулся, выдыхая столб дыма. — Нет, я лишь предполагаю, что у вас могут возникнуть такие мысли. И я боюсь, что вы можете сбежать от меня, руководствуясь этими мыслями. — Ты просто идиот! — улыбаюсь в ответ ничего не выражающей улыбкой. — Мне не нужен такой, как ты — тупой и убогий придурок. Я могу себе враз найти намного лучше! Не смей мнить из себя что-то значащее. — Вот видите, вы чувствуете себя сильнее, умнее и важнее, когда снова и снова стараетесь принизить меня, оскорбить. Думаю, это происходит потому, что вы не уверены в себе. Боитесь показаться мне слабым, беззащитным, поэтому храбритесь предо мной. К тому же, вы больше никого так же не «поощряете» своими оскорблениями, значит — я для вас особенный. — Ты слишком много о себе возомнил, — фыркнул я, смотря на альфу злым взглядом. — Видимо после долгого алкогольного воздержания крышу снесло? Или ты всегда был великим чтецом душ? — Вы милый, — снова на губах раздражающая улыбка. — А ты… — я замолчал, подбирая оскорбление пообиднее, альфа с интересом наблюдал за моими попытками найти подходящее слово, — ты… ты уродливый кусок дерьма! — облегченно выдохнул. — Не обидно, — пожал плечами альфа. — Это неправда, и вы сами знаете, что это неправда, — он направился к двери. — А ну стой! — закричал я, и в этот момент мой голос чем-то напоминал вопли Барно. — Не смей покидать комнату вперёд меня! Тупое животное! Рейн остановился. Я быстрым уверенным шагом приблизился к нему и ткнул пальцем прямо в лицо. — То, что я сказал — правда! Ты мне противен! Ты отвратителен! Ты мне не нужен! Развернулся на каблуках, вышел из комнаты и захлопнул дверь прямо перед его носом.

***

Весь последующий день я старался игнорировать Рейна. Получалось плохо. Отчего-то мой взгляд снова и снова оказывался привлечён этим тупым мерзавцем. Порой я сам не замечал, как откровенно рассматриваю его, пока мой глаз не натыкался на самодовольную улыбку. Тогда я говорил что-то вроде: «Какого хрена лысого ты прохлаждаешься?» и отправлял его куда угодно с каким угодно поручением. Но даже когда Рейн покидал комнату — лучше не становилось. «Он отвратительный и уродливый! Мерзкий, грязный. Я его ненавижу!» — мысленно уговаривал я себя, а перед глазами снова и снова всплывал его образ: большое, сильное тело, благородная осанка, испортить которую не смогли ни тюрьма, ни пьянство; его слегка грубое, но приятное лицо, его взгляд какой-то особенно тёплый… «Он просто здоровый как бык. Да, бык-осеменитель!» — от этой мысли мне почему-то сделалось жарко, и я со звуком выдохнул. Я нервно поерзал по креслу. Прошло достаточно времени со дня ранения. Мой организм прекрасно справился, я был почти здоров. Но ощущение слабости и повышенная температура вновь напомнили о себе. Я чувствовал себя странно, именно поэтому теперь прохлаждался в кабинете. «У него сильные большие руки, у него красивое большое тело и член тоже подходящего размера», — я встряхнул головой, прогоняя мысленное помешательство, и опустил глаза в документы, хотя явно почувствовал, как начинает гореть лицо. Тело начинает бить лёгкий озноб. Становится душно. Я оттягиваю воротник, обмахиваю себя ладонью. Кажется, температура поднялась ещё выше. Странно, воспаления же нет, раны давно затянулись и только красные шрамы напоминают о них. Откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Рейн большой, сильный, сексуальный… Мне представляется, как резко открывается дверь и заходит он, такой высокий и статный, с короткими светлыми волосами; гордо вскинутой головой, на которой явно выражена мужская линия подбородка. Он облизывает меня своим похотливым взглядом голубых глаз — такой самоуверенный, самовлюблённый. Подходит ко мне своей аристократической походкой, хватает за руки, заставляя подняться, заставляя прижаться к нему совсем близко, заставляя ощутить жар его тела, мягкость кожи и вдохнуть поглубже терпкий мужской аромат. А потом толкает прямо на стол, на стопки важных документов и отчётов, которые с шуршанием мнутся и рвутся подо мной, сбрасывая на пол ручки, сигареты, пистолеты. Наваливаясь на меня сверху, вдавливая в твёрдую деревянную поверхность, буквально срывает с меня опостылевшую одежду, рвёт ткань с треском, зацеловывая участки оголившейся кожи… Пульс учащён, в ушах слабый звон. Желание волнами накатывает, задница зудит от смазки. Я в голос урчу от возбуждения. Возбуждения? — Я принёс вам чай! — Рейн заходит в кабинет, даже не удосужившись постучать. Я подскакиваю на ноги, упираясь руками о столешницу, чтобы не выдать дрожь. — Я не просил! — одна фраза стоила мне героического усилия. Смотрю на него со смесью злости и отчаяния во взгляде. В ответ он облизывает меня своим — отвратительно-режущим, проницаемым. Я сильно прикусываю кончик языка, чтобы боль прогнала возбуждение. Становится легче, но не намного. Я всё ещё контролирую себя только потому, что течка началась совсем недавно, и мою голову не до конца затуманила похоть. Рейн улыбается от уха до уха. Глаза светятся азартом и лукавством, как у кота, которому вот-вот перепадёт что-то вкусненькое. «Он ведь не понял, что у меня началось? Пусть он не поймёт! Пусть он окажется тупым», — мысленно прошу я, и с отчаянием понимаю, что даже если смогу сдержаться и скрыть своё желание, то уж от явного омежьего запаха мне не избавиться. Ноги начинают трястись в коленях и подгибаться — я заметно слабею. — Чёрт! — громко выкрикиваю я. — Ты уродливый! — хватаюсь за оскорбления, как утопающий за соломинку, и снова прикусываю язык, но боль уже не помогает. — Ну… не всем же быть красавцами. Кому-то и уродом нужно быть, чтоб на их фоне более привлекательные смотрелись ещё более привлекательно, — он пожал плечами и, приблизившись ко мне, поставил поднос на стол. «У Рейна такой красивый, бархатный голос». — Твой голос меня раздражает. Заткнись — ты мешаешь мне сосредоточиться! — стараюсь смотреть на него с угрозой во взгляде. А он снисходительно улыбается и нагло присаживается в кресло у моего рабочего стола. — Я занят! Приходи позже! — стараюсь сесть в кресло, но ноги меня подводят, и я просто неуклюже падаю на сиденье. Между ягодицами мокро и скользко, влажная ткань брюк неприятно прилипает к коже. Рейн подпирает свой точёный подбородок кулаками и самодовольно улыбается, наблюдая за мной. — Вам всего лишь нужно меня попросить. Облизывает губу, и мне кажется это очень сексуальным, настолько, что из груди непроизвольно вырвался какой-то мурлычущий звук. Я тут же зажал губы ладонями. — Иди вон из моей комнаты! — Я вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Ещё мгновение и «великий Я» буду упрашивать его поиметь меня прямо на этом грёбанном столе. — Убирайся, чтоб глаза мои тебя не видели, ублюдок! Рейн открывает рот, чтобы что-то сказать. — Вон пошёл! — кричу я, по-прежнему прижимая ладони к губам, будто это поможет мне не сболтнуть лишнего. А мозги тем временем плавятся, превращаясь в мерзкий пудинг. Ублюдок Рейн явно не спешит покинуть комнату. — Просто попроси меня, — его голос доносится до меня будто бы издалека. Живот режет, будто ножом его вспороли. — А если… не… по…попрошу, — судорожно выдыхаю. — Я просто останусь здесь и буду тебя охранять. В любом случае, в твоём состоянии тебе нельзя оставаться одному — слишком опасно, — он еще много говорит и говорит, но я не воспринимаю ничего из его слов, просто смотрю, как шевелятся его пухлые, манящие губы, вдыхаю его запах глубоко-глубоко. «Рейн пахнет чудесно. Никто не пахнет так, как он! — я стону от собственных мыслей. — Хочу, чтобы он меня трахнул прямо здесь, сейчас, сейчас, сейчас», — отбойным молотком бьётся в моей голове. Тело сокращается от дикой и сладкой судороги. Жарко. Перед глазами всё расплывается, гормоны бушуют так, что хочется выть на луну. А Рейн продолжает что-то говорить… без остановки. «Красивый, какой же он красивый!» К чёрту гордость, мораль, условности и нежности! Я хочу этого, и я не девственный одуванчик, чтобы теперь строить из себя невесть что. Да, я шлюха. Пусть я шлюха, пусть он считает меня шлюхой, но мне осточертело терпеть. Хочу быстро и сильно, прямо здесь и сейчас. Чтобы он вошёл в меня на этом ковре, столе, кресле… — Хочу тебя! — говорю, не сводя глаз с бледного лица. — Хочу, чтобы ты меня трахнул! Я приказываю тебе: трахни меня! Немного мутит, чувствую, как медленно кружится комната. В голове лёгкость, а тело распирает от сильного возбуждения. Он поднимается с кресла, подходит вплотную ко мне. Я льну к нему, провожу языком по шее, касаясь солоноватой кожи — странный вкус, но приятный. Целую его губы — мягкие, нежные… Он не отвечает на поцелуй… сука! Какой же он мудак! Открываю глаз и смотрю прямо на него. А он на меня, своим немигающим, до тошноты противным взглядом. «О чём он думает? О том, какой я урод? Или о том, что я противен ему? Молчит — значит, боится признаться в том, что не желает меня. Мерзкий пьяница». Как же я ненавижу его в этот момент, а заодно и себя… себя ненавижу больше. Хочется его убить. Хотя, нет, сначала трахнуть, а потом убить. Похоже, я превращаюсь в паучиху, ту, которая съедает своих партнёров после соития. Обхватываю его шею рукой, сжимая так крепко, что дышать ему стало трудно. Никакой реакции, даже защититься не пробует, просто смотрит. — Ненавижу тебя! — почти выплёвываю ему прямо в лицо, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. И в этот момент он резко хватает меня за руку, чем застаёт врасплох, и с силой заводит за спину, вторая рука оказывается в таком же положении спустя мгновение. Тяжело дышит. Я тоже дышу тяжело, прерывисто. Хочется трахаться до жути… так сильно, что даже инстинкт самосохранения отключается — даже не пытаюсь сопротивляться. Тело дрожит мелкой дрожью, все сильнее и сильнее разгораясь в пламени желания. — Ахх, — выгибаюсь дугой, а в глазах темнеет от желания, чувствую, как горят внутренности, как смазка течёт по заднице. — Да трахни ты уже меня, скот поганый! Или я пристрелю тебя, свинья! Честное слово — пристрелю! Он еще грубее сжимает мои руки, а я закрываю глаза, не в силах сдержать очередного стона. Губы обжигают мою кожу, он просто придавливает моё тело к стене и целует — страстно, требовательно, до боли засасывая губы, глубоко проникая в меня языком. Ноги больше не держат, я медленно оседаю на пол. Рейн не препятствует, только слегка поддерживает, не давая резко упасть. Альфа наваливается на меня, а я обхватываю его бёдра ногами, сжимая будто тиски, и глухо вскрикиваю, чувствуя от бёдер до груди каждый участок другого сильного, горячего тела. Грубыми движениями снимает с меня одежду, быстро и ловко расстегивает, а потом стаскивает надоедливые брюки. Его пальцы касаются промежности, отчего я судорожно хватаю ртом воздух, сжимая руками ковёр. Чувствую, как он приставляет головку члена к влажному колечку мышц, подхватывает меня под ягодицы и медленно входит. Я чувствую каждый миллиметр его плоти и, словно дикий зверь, рычу. Меня рвут на части такие противоречивые чувства и желания: боль и наслаждения, подпитываемые похотью, переплелись тугой косой. Больно… до жути больно… и хорошо, до жути хорошо… Выгибаюсь дугой, впиваясь пальцами в его плечи, и кричу то ли от боли, то ли от удовольствия. Он сильно сжимает мои бёдра, так что кожа краснеет под его руками, и начинает толчки, вколачивается в моё тело отбойным молотком так, что после каждого движения тело сводит судорога. Рычит, прижимая меня к себе, стараясь проникнуть ещё глубже в моё тело. Шлепки гулко разносятся по комнате. — Сильней… хочу, ещё… — вскрикиваю, подавая бёдра навстречу. Да, мне нравится именно так, больно, жестко. — Хорошо, мне хорошо! Если он остановится хоть на миг, моё сердце просто не выдержит — разорвёт грудную клетку и вылетит наружу. И больше нет меня и его — есть что-то новое, единое. Непередаваемое чувство, которое невозможно осознать или описать — только почувствовать, только испытать и насладиться им сполна. Помешательство, от которого темнеет в глазах и немеют пальцы на ногах; от которого замирает дыхание; от которого мозг выключается, и ты проваливаешься в темноту. Но не ту темноту, которая мучительна и беспощадна, другую, заполненную сладостью и удовлетворённым восторгом.

***

Тепло. Удобно. Тихо. Я прижимаюсь щекой к чему-то мягкому и тёплому, обнимаю руками что-то большое, на что-то закинул ногу. Приоткрываю веки и встречаюсь взглядом с ним. Сердце останавливается, мой единственный глаз округляется. Отскакиваю от альфы в противоположную сторону, путаюсь в простынях и падаю на пол. Он тут же бросается вслед за мной, свисает над кроватью, наблюдая за моими неуклюжими попытками высвободиться из плена белой ткани. — С добрым утром! — приветливо улыбается и машет рукой. Я приглаживаю растрёпанные волосы и только сейчас замечаю, что повязка на выколотом глазе отсутствует. Мгновенно прикрываю его рукой. «Он смотрел на меня спящего? — целый рой мыслей в голове. — На меня, повёрнутого к нему шрамами, одноглазого, отвратительного?!» Я представляю себе эту картину, и к горлу подступает тошнота. Да я сам испытываю отвращение от своей рожи в зеркале — а тут Рейн лицезрел мои уродства и… Хочется провалиться сквозь землю. Хочется умереть. — С тобой всё нормально? — смотрит на меня с волнением, а меня охватывает паника. «Он наверняка больше не назовёт меня милым, — я пугаюсь собственных мыслей. — Какого чёрта! Я не милый! И нечего ему меня так называть!» — мотаю головой, прогоняя поганые мысли. — Нейси?.. — Он протягивает ко мне руки, а я с силой отталкиваю их от себя. — Господин Нейси и никак иначе! — сквозь зубы говорю я. — Убирайся вон! Он молчит. — Ты оглох? Выметайся из моей комнаты. Мои гормоны поутихли. Когда понадобишься — я тебя позову! — прикрываюсь простынёй, поспешно надеваю повязку на глаз. — Ты меня со шлюхой спутал? — по-прежнему смотрит на меня. — Когда захотел — позвал, когда захотел — выгнал. — Можно и так назвать, — поворачиваюсь к Рейну своей красивой стороной. Солнце падает на бледную щеку, шрамы остались в тени. Так я кажусь менее уродливым и более уверенным. — Убирайся! Меня от тебя тошнит! Он поднимается с кровати, смотрит на меня рассерженным взглядом. Стою, застыв на месте, словно статуя — не потому, что боюсь его гнева, потому что боюсь показаться ему уродливым и мерзким; боюсь, что мой внешний вид вызовет у него рвотный рефлекс, что он скажет мне, как я на самом деле ему противен, и что он переспал со мной только потому, что так заложено природой и буйством гормонов. — Я приказываю тебе убираться, долбанный тупица! — нервно прикрываю волосами шрамы на лице. Нужно всегда держать марку: не хочешь, чтобы тебя оскорбили и унизили, значит оскорби и унизь первым. Он опускает глаза и его взгляд меняется, больше нет того негодования. Я смотрю туда же, куда и он и вижу свою голую стопу, на которой отсутствуют два пальца. Резко прячу её под простыней. Он снова вглядывается в моё лицо, отчего мне становится только паршивей. Мне не нужно его сочувствия, уж лучше пусть питает ко мне отвращение, только не сочувствие. — Убирайся вон! И никогда, слышишь, никогда после соития не смей оставаться подле меня! — Как вам будет угодно, Господин Нейси, — кланяется, поворачивается, подбирает по дороги свою одежду и уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я облегчённо вздыхаю, усаживаясь на колени, подбираю на полу мятую пачку сигарет. — Видел бы ты меня раньше, — чиркаю спичкой, закуриваю. — Ты бы по уши в меня влюбился, — выдыхаю дым. Поднимаюсь на ноги и плетусь к платиновому шкафу — единственное место, где присутствует зеркало. Смотрю на своё жалкое отражение. — Вы до дрожи отвратительны, Господин Нейси, — усмехаюсь я. — Даже не смейте надеяться, что вас кто-то полюбит. Таких, как вы, только боятся и ненавидят.

***