Неотправленные письма Фреда Беста (Секретный блокнот -2)

Все-таки верно говорят: не очаровывайся, не придется разочаровываться. Легко сказать не очаровывайся, а когда вдруг тебе кажется, что нашел вот своего героя – тут забываешь все эти правила, и про «нельзя судить книгу по обложке», и про все остальное… И знаете, что я вам скажу, инспектор Рид? Вы меня разочаровали. Я ведь вам сочувствовал. На самом деле. Сочувствовал вашему горю, которое казалось нешуточным, восхищался вашей почти рыцарской верностью жене, вашими терзаниями, когда вы – мне так показалось – полюбили другую женщину. Мне в этом запутанном многоугольнике ваших отношений не было места, но мне нравилось хотя бы наблюдать. И чувствовать себя слегка причастным. Вы же не думали, что вам удалось скрыть от меня хоть что-то? Ваши ночные визиты к мисс «прекрасной иудейке»? Или то, что все ваши блестящие расследования имели одну тайную цель. Как бы вы ни прикидывались, что вам есть дело до шлюх и городских беспризорников, все ваши благие дела преследовали лишь одну цель – найти вашу пропавшую дочь. Вы так верили в то, что она еще жива. И как вы метались между вашей женой и той дамочкой-еврейкой! Между чувством долга, порядочностью, нежностью и внезапно вспыхнувшей страстью! В этом всем было что-то трогательное. Правда. О, какую историю я бы мог сочинить на эту тему. Целый роман! Я бы мог… Это стало бы моим лучшим творением. Что ж, очередная упущенная возможность. Кажется, я начинаю к этому привыкать. Вы не устояли тогда, но мог ли я вас за это винить? Напротив. Я вами сдуру восхищался. Я считал, что вы подчинились всевластной любви, но перед этим вы долго с ней боролись. Ваша порядочность пала, но в моих глазах вы оставались порядочным человеком. Просто не таким святошей, которым притворялись. Я никому не рассказал. Что бы вы ни думали обо мне, я знаю, о чем можно говорить. А о чем лучше помолчать. И я навсегда сохраню это в тайне, хотя бы из сочувствия к той несчастной. Которая хотя бы вас любила. Почти как я. А что было потом?.. Что стало с вашей женой? Она не пережила, лишилась рассудка. Когда последняя призрачная надежда, которой вы отравили ей душу, была утеряна. Вы отняли у нее единственное утешение – веру, и возможность думать, что ее дочь счастлива на небесах. Тот священник, который утешал и поддерживал ее, который бы мог помочь ей, в отличие от вас, что с ним стало? Его убили, да. И по вашей вине. Надеюсь, ваша дочь умерла. Во всяком случае, надеюсь, что вы ее никогда не найдете. Где угодно ей будет лучше, чем с вами. Вы отреклись от Бога, когда она пропала, вы обиделись на него, как ребенок, которого оставили без сладкого. Но не Бог убил вашу дочь. Это сделали люди. А ваша тайная ночная возлюбленная? Что с ней стало? Я не знаю, я не очень-то интересуюсь ее судьбой. Достаточно и того, что вы к ней больше не заходите. Вот так все просто и банально. Вы просто бросили ее, утолив свою похоть. И переключились на другую дамочку. Помоложе, покрасивее, пообразованнее, побогаче. С такой ведь интереснее, правда? Грешить во тьме ночной. И вот о ней я молчать не стану. Месть сладка. Я мог простить вам настоящую любовь, мог смиренно отойти в сторону из уважения к высокому чувству. Но вы показали мне, что никакого чувства не было и нет. Обычная похоть. Грех, который скрывается под покровом ночи. Вы ничем не лучше других, так же предаетесь порокам, когда думаете, что вас никто не видит. Ну так и будьте готовы за эти пороки, как все, отвечать. *** Итак, вашей избранницей стала советник Джейн Кобден, оплот и надежда суфражизма. Право же, только неотесанному янки Джексону, обретающемуся среди шлюх в веселом доме, эта бабенка могла показаться идеалом красоты и изящества. Все эти суфражистки, на мой взгляд, вообще не имеют ничего общего с женщинами. Они отстаивают миф о женском равноправии, о том, что интеллектом они якобы не ниже мужчин, но именно эти тетки самые тупые и вульгарные из женщин, которые мне попадались. Позор своего пола. По-моему, именно их комплексы и неудовлетворенность жизнью и толкают их на политические игры. Ну как им еще поймать мужика? Для меня долгое время эта дамочка была только очередной горлопанкой, о которых можно написать, конечно, чтобы заполнить пробел с новостями, но далеко не на первой странице. Правда, на некоторое время ей удалось стать гвоздем новостей и пробиться на первую полосу, когда началась вся эта афера с политическими выборами, грубым шантажом и похищением людей. В частности с похищением советника, которому радикальные мужененавистницы оттяпали пальцы. Так мило, высокоморально и по-женски добродетельно. И хотя мисс Кобден активно делала вид, что помогает полиции, было заметно, что она получает большое удовольствие от происходящего. Ну еще бы - такой самопиар! Я способствовал развитию этой истории всеми возможными способами. Интересно, вы, инспектор, заметили, что если бы я сам добровольно не пришел к вам в логово и не отдал присланное в редакцию письмо с требованиями шантажисток, ваше расследование и вовсе закончилось бы ничем? Хотя вряд ли вы способны просчитывать такие сложные вероятности. В благодарность я получил несколько дежурных оскорблений от вашего цепного пса Артертона, да и лично от вас заодно. Но в нашем мире уже стало нормой поведения платить оскорблениями за добрые дела. Кстати, рыжебородый Артертон меня в тот раз от души позабавил, сообщив, что ведет список всех тех вещей, которые могут вас порадовать. Я с трудом удержался, чтобы не сыронизировать на тему его чрезмерной осведомленности о ваших вкусах. Но тонкую иронию этот пень вряд ли бы понял, а опускаться до его вульгарных методов и открытого хамства мне не к лицу. Потом он добавил нечто про то, что величайшей радостью для вас было бы наблюдать за постигающей меня мучительной смертью. Этим он мне чрезвычайно польстил. В самом деле. И я, кажется, машинально сделал заметку на память, о том, каким именно тайным фантазиям вы склонны предаваться. Можно будет как-нибудь напечатать психологическое изыскание о том, что каждому полицейскому, расследующему убийства в глубине души хочется самому попробовать… Но я отвлекся. Когда расследование окончилось благополучно, и похищенный был возвращен семье и родине, я решил устроить для публики и прессы трогательную сцену воссоединения и примирения соперников – сенатора и мисс Кобден. Не то что бы я в самом деле думал, что такая слюнявая сценка достойна моего пера, но публике подобные мелодраматические зарисовки временами нравятся, и из этого можно было сделать что-то путное. К сожалению, а, возможно, и к счастью, советник вместо примирения устроил образцово-показательный наезд на свою оппонентку, я ждал яркой баталии, но мисс Кобден предпочла мужественно сбежать. Вы бросились за ней с утешениями, а я... Почему-то не обратил на это сразу должного внимания. Ну или я, видимо, еще достаточно сильно уважал вас, чтобы подумать, что вы способны клюнуть на эту дешевку… Интересно, что она наговорила вам? Нечто до тошноты сентиментальное, нелепое и пафосное одновременно? Именно это в представлении женщины «ум», ну конечно же. Я был слишком приятно удивлен подобным эффектным разрешением своей задумки с встречей политических противников и не успел сосредоточить внимание на вашем разговоре, который мне и не показался бы важным… *** Глаза у меня открылись во время нашей следующей встречи. Когда мисс Кобден то ли по вашей подсказке, то ли самостоятельно решила собрать представителей прессы и обратиться к ним с речью. О том, что она одна знает способ спасти наш мир от ужаса и мрака и собирается воплотить этот замысел в жизнь прямо сейчас, немедленно. И ей нужна массированная поддержка прессы. Которую мы, конечно, поспешим ей оказать. Потому что мы, конечно же, прониклись ее духовной красотой, светлотой и жертвенностью, и кинемся заполнять свои газеты банальным предвыборным бредом. Как будто людям и в самом деле интересны очередные пустопорожние обещания, набор цветистых фраз и утопические картины светлого будущего. Сам метод, изобретенный мисс Кобден, меня даже развеселил. Правда, в нем нет ничего нового и оригинального. Каждому желторотому политику кажется, что если сначала быстро все сломать, то потом также быстро удастся построить что-то новое. Надо отдать им должное, иногда «все сломать» им действительно удается. Правда, дальше этого пока никто не продвинулся. Мисс Кобден свято была уверена в том, что если удастся уговорить нынешних владельцев трущоб и ночлежек все снести, пустить по ветру свою собственность и заработок ради ее прекрасных глазок, грудок и ножек, то потом откуда-то на нее прольется золотой дождь, на который она понастроит новых удобных и красивых домов для рабочих. А может, волшебный дождь прольется прямо на место бывших трущоб, и дома вырастут сами в одну ночь. Возможно, я слишком вольно трактую ее смелые замыслы, но какой-либо альтернативы этому предположению она не внесла своей выспренней речью. После которой слушатели-журналисты разразились аплодисментами. Видимо, за то, что кончила. А может, потому их несколько смущала маячившая рядом с советником ваша массивная фигура, инспектор? Но мы-то с вами старые друзья, смущаться мне вас нечего, поэтому от аплодисментов я воздержался. У меня язык чесался задать ей пару конкретных вопросов по части экономики строительства и правомочности ее действий, но я пожалел выставлять ее полной дурой пред столь большой аудиторией. И как тут же выяснилось – совершенно напрасно пожалел. Потому что заметил, как вы с ней нежно беседуете. И тут уж кто угодно мог остаться в заблуждении, но не я. Вы для нее отнюдь не были случайным сопровождающим. Я не смог удержаться и подошел поближе, на подходе услышав вашу фразу о том, что, может, кто-то из нас, презренных писак, и сможет оказаться полезен светлому делу будущего. Как это мило, правда? Просить людей о помощи, одновременно поливая их пренебрежением. На вашем лице прямо-таки было написано: «обо что только не приходится мараться ради великого дела». Вот тут вы совершено правы, мараться ради дела приходится обо всякое, даже снисходить до бесед с мисс Кобден и ей подобными. А вы развернулись и ушли. Как обычно. Как всегда. Но я почему-то особенно долго смотрел вам вслед на этот раз. Еще долго после того, как вы растворились в сером унылом тумане этой узкой грязной улицы. Судьба выбрала необыкновенно подходящее место для того, чтобы окончательно лишить меня всех иллюзий. Но та же судьба дала мне шанс отомстить. Дала мне в руки оружие против вас и этой мерзкой распутницы, прячущейся за громкие слова и дешевые идеалы. Вам не приходило в голову задуматься, как я достал компромат на вас? Какой счастливой случайностью оказался рядом с ее офисом именно в тот момент, когда осуществилась ваша «любовь»? Да и что вы называете любовью? Тот слюнявый бессмысленный бред, который вы несете в разговорах с мисс Джейн? Да вам с ней даже поговорить не о чем. Слова для вас - это не выражение мыслей или чувств, а лишь бессвязная прелюдия к тому, чтобы начать по-звериному спариваться на столе. Больше вы ни на что не способны. И все ваши высокие чувства и нравственные идеалы сводятся к этому. Сама любовь для вас сводится к этому. А для меня любовь выражается лишь в одном: следовать по пятам за человеком, о котором не можешь забыть. Почему именно в ту ночь я оказался рядом, почему за вами последовал? Мне было так тоскливо именно той ночью, что я, не выдержав, пошел к вам. Ну не то что бы к вам, но просто побыть невдалеке от вас, посмотреть на свет в окне вашей конторы. Убедиться, что вы бодрствуете вместе со мной. Возможно, вместе со мной тоскуете. Не из-за меня, конечно, но все же... А потом вы, видимо, устали от ночных бдений и решили прогуляться. А я решил составить вам компанию. Незаметно для вас, правда. И сопроводил вас до самого офиса мисс Кобден. Я согласен, что подслушивать под дверью некрасиво, но кто сказал, что это не изящно? Во всяком случае – стильно. Пусть одно ухо мне отрезали, но второе зато в полном порядке. Я улыбался, когда слышал из-за двери ваши стоны. Но в самом деле – не плакать же мне было. То, что я услышал... Это словно освободило меня отчасти. Теперь у меня уже не было ни малейшего повода уважать вас или сомневаться, что вы заслуживаете всяческого презрения с моей стороны. Тяжело осознавать, что твоя любовь не находит взаимности и никогда не найдет. Но немного легче, когда понимаешь, что этот человек любви твоей не стоит. Отдайте мне должное: о героическом подвиге вашего драгоценного Дрейка, который нарыл там где-то трагически утерянный труп, я тоже напечатал. И я даже колебался некоторое время, прежде чем решить, какую из этих новостей дать на первую полосу. Потом все же решил, что за вашей личной жизнью должно быть преимущество. Я не смог отказать себе в удовольствии немножко с этой дамочкой пообщаться. Навестил ее на ее раскопках, все так же полную своего дурацкого бабского энтузиазма. Побеседовал с ней. Разглядел ее, наконец, как следует. Вульгарная кухарка. Я даже несколько успокоился. Отчасти от того, что статья уже пошла в печать, отчасти от того, что эта глупая курица не стоила моей ревности. Кстати, я заметил, что у нее и усы растут. Почти как у меня. Наверно, мне это должно было польстить? Она, кажется, и в самом деле вообразила, что я заинтересован тем мусором, в котором она копается. Когда я намекнул ей, чуть ли не открытым текстом, зачем я удостоил ее своим появлением, я вообще-то надеялся, что мисс «светлое будущее» покажет мне свои зубки. Хотя бы огрызнется, что ли. Но она продолжала тупо хлопать на меня глазами, видимо, не в силах осознать, что кто-то может не восхищаться ее мудростью и великодушием. Какое же убожество... Я напрасно тратил на нее свое остроумие, ей умишка не хватало понять, о чем я. Вас-то мне еще немного жаль, инспектор. Эту женщину – нет. Она для меня никто. Я с полнейшим наслаждением подпортил ей карьеру. И ей ничего не оставалось, прочитав мою статью о вашем ночном рандеву, как только побежать к вам жаловаться, лить слезы и сопли, причитать о том, какой я плохой... Вы, кажется, грозились утопить меня в канаве за мои статьи? Ну, если вам от этого полегчает... Вы мне ничего не сможете сделать хуже того, что уже сделали. А я могу. И не думайте, что на этом все закончится... Это не вы меня отвергли. Вы меня никогда и не принимали, чтоб отвергнуть. Это я вас бросил. Разорвал с вами все дружеские отношения. Я понимаю, что вы не заметили, что они у нас были. Но вы вообще, инспектор, излишней наблюдательностью не отличаетесь. Другими словами – во всем, что не касается работы, вы непроходимо тупы. Вы не меня предали тогда. Вы себя предали. Вашу жену, вашу дочь, память о ней, ваш образ порядочного и способного на чувства человека, каким я рисовал вас в своем воображении. Увы, как я теперь понимаю, всего лишь в воображении. Вы окончательно разбили мне сердце, инспектор… Но дали неплохой толчок моей несколько притормозившей карьере. Это и к лучшему. Я пытался быть добрым и прекраснодушным. Постарался для вас. Но раз вы так грубо все это отвергли, что ж… Я снова стану самим собой. Язвительным, едким, жестоким, беспринципным и аморальным. Только такого Беста вы и заслуживаете. Нам обоим так будет проще. Такого, как вы, легко возненавидеть. Но иногда мне кажется, что не легче возненавидеть себя самого? Как такое происходит? Вот говорят, что если даже сто человек считают тебя плохим, презирают, и видят в тебе одни недостатки, но ХОТЯ БЫ ОДИН видит твои достоинства – верить надо ему. Это, наверно, правда, но… Представьте обратную ситуацию ОДИН ЧЕЛОВЕК среди многих считает тебя плохим. Замечает, подмечает, и помнит ГОДАМИ все твои недостатки, просчеты, ошибки, оговорки, каждое слово и каждую мелочь, игнорируя все, что разрушает образ эгоиста-лицемера-параноика-шизофреника-позера. Постоянно дает понять, намекает, говорит и подчеркивает, что ты плохой, что он помнит, что ты плохой, знает, что ты плохой, видит тебя насквозь, не желает замечать в тебе ничего иного, каждый поступок истолковывает против тебя, каждому слову, жесту и движению находит свое объяснение… Все попытки изменить это мнение рассматривает лишь как очередное лицемерие и ложь… В каждом поступке видит подтекст и второе дно. Он никогда не даст тебе шанса тебя «обмануть» и никого другого. Он никому не даст разувериться в этом образе. Проявляет свое недовольство открыто и скрыто, постоянно выпестовывает в тебе чувство вины, недоумения, непонимания. Попытки разобраться и понять – почему десятки людей видят тебя таким, каков ты есть. И любят тебя со всеми сложностями и недостатками. Почему они верят твоим словам, поступкам и мыслям, верят в твою искренность и прощают тебе ошибки и заблуждения, которые есть у каждого из них, забывают иногда даже и действительно нехорошие твои дела, ради того что ты даешь им. И они часто-часто говорят тебе об этом. Или не говорят, но дают красноречивыми поступками понять, как ты им дорог и ценен. Но вот веришь ты почему-то не им. А тому одному, который видит лишь твои недостатки и пороки, большей частью им выдуманные. И вот думаешь, ПОЧЕМУ? Почему мнение одного – лживое, клеветническое, ошибочное, важнее чем мнение остальных? Почему хорошие слова многих ты считаешь лестью, а бесконечную ненависть одного – «горькой истиной»? Просто потому что ТОТ человек… Он ХОРОШИЙ человек. Милый, добрый и умный. И все его любят. И ты любишь. И ты ему поверил. И веришь до сих пор, не смотря на все зло, уже ничем не прикрытое. Потому что сам очень сильно его любишь и не желаешь потерять. И веришь, что если ты приложишь еще немного усилий и исправишься… Он непременно заметит и оценит тебя. И поймет что ошибался, ведь он же тебя любит, и хочет верить, что ты хороший, и будет рад, что ошибался в тебе… А он не будет рад. Ему это не нужно. Ему нужно, чтобы ты был пустым пафосным лицемером, эгоистичным и злобным, потому что так ему нравится. Нравится издеваться над тобой, хотя он этого не замечает. Просто иногда нужен кто-то, над кем можно издеваться. А издеваться над хорошими людьми вроде бы нехорошо. Поэтому нужно придумать плохого, злого, лживого. Им будешь ты. И так будет всегда. И ты всегда будешь считать себя плохим и недостойным. Ведь по сравнению с тобой кто-то будет казаться себе чуть ли не святым только за то, что он тебя терпит. Просто ему нужен плохой человек, непонятно зачем, но нужен. Он и сам не знает. Но он придумал себе этого плохого человека - и им будешь ты. Что бы ты ни делал. Навсегда. Смирись. И пожалей его немного. Ведь он лишен всего того прекрасного, что видят и ценят в тебе все остальные. Когда-нибудь я научусь вас жалеть. Вы поистине заслуживаете жалости. По трем причинам. Первое. Я, каким бы нелепым это ни казалось, все же верю в то, что за все нам воздастся. И за зло и несправедливость воздастся сторицей. И за то зло, что вы причинили мне – вам придется заплатить. Я вовсе этого не желаю. Просто знаю, что так будет. Да вы и сами знаете. Второе. Не думаю, что кто-то будет любить вас сильнее и преданнее меня. Вы тоскуете и печалитесь, что жизнь ваша пуста и бесприютна, но истинную любовь вы отвергаете. Из глупости ли, из самолюбия, а может, просто вам так удобнее. Третье... Когда-нибудь вы прозреете и поймете. Все-таки вы умный человек и где-то очень глубоко под вашей толстой шкурой полицейского у вас есть душа. Когда-нибудь вы поймете. И муки вашей совести будут ужасны. И вы уже не сможете подойти ко мне, не сможете поверить, что я когда-нибудь прощу вас. Я бы простил. Я буду ждать вас до конца жизни, зная, что вы не придете. Вам сделать этот шаг не позволит стыд, а мне - страх новой боли. И я так и умру, не узнав, что вы раскаялись. Но я знаю, как нужно вам будет мое прощение. И постараюсь вас простить.