Пожалуйста, стань слабее

*** "Дым табачный воздух выел. Комната - глава в крученыховском аде. Вспомни - за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил". Брагин сидел в курилке аэропорта и на бесконечном повторе слушал две песни на стихи Маяковского – старую, знакомую еще с бурной молодости версию Песняров: ту самую «Лиличку», которую когда-то слушал на старом кассетнике обычный мальчишка Олег из простого московского двора, на ходу засыпая после лекций, но не сдаваясь усталости. Тот Олег еще не знал, что ему предстоит, он не имел ни планов, ни твердых взглядов на жизнь, только одно желание – стать врачом и спасти тех, от кого отказались другие, кому сказали, что у них нет шансов. Ему не говорили тогда на лекциях и семинарах, что есть одна болезнь, которую никто и никогда не вылечит, а он, похоже, именно ею сейчас и болен… Вторая «Лиличка», исполненная Сплинами совсем другая – он услышал её совсем недавно, но уже в другой жизни по радио после тяжелой смены, возвращаясь в теплую и уютную квартиру к нелюбимой жене, чтобы уснуть вместе с ней, думая о другой. Далекой и неприступной, той, что не позволяет к себе приближаться, но в то же время тянется к нему, словно без него ей трудно дышать, а рядом – и вовсе невозможно. Он чувствовал себя так же, сидя с ней в одной комнате, касаясь её рук, шеи, волос, губ… Ему казалось, что он касается божества, которое по странному стечению обстоятельств оказалось его личной пыткой, маленьким частным Адом – только для него. Он любил наблюдать за ней издалека, из окна ординаторской или тайком во время операции, замечал все: как она кусает губы и треплет волосы, когда собирается с мыслями; как она на несколько секунд закрывает глаза перед первым разрезом в операционной – он всегда хотел знать, о чем же она думает в этот момент; как она думает, уставившись в одну точку невидящим взглядом… Он замечал каждое её движение, умел читать эмоции в её глазах, понимал её с полуслова, но все же никак не мог понять одно: почему она каждый раз отталкивает его, словно он проклятый или прокаженный. А может он и правда, прокаженный? "Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще - выгонишь, может быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав". За что же она его так ненавидит? За что мучает, каждый раз давая ему обманчивую надежду, а потом выставляя за дверь, как нашкодившего щенка, разве что носом не тыкает во все промахи? А хотя нет, тыкает, причем с садистской жестокостью и тошнотворным постоянством. А он и сам знает, что не идеальный, но он может измениться ради неё, он очень хочет измениться. Все, что ему нужно – это её поддержка, её любовь, её присутствие в его жизни. Он не сразу это понял, ему понадобились почти два года, неудачный брак и путешествие на тот свет, чтобы осознать, чего же он действительно хочет. И ему на мгновение показалось, что он получил все это: её теплые объятия по ночам и страстные моменты без сна, обещание любить и быть любимым, план состариться вместе. Что же случилось, отчего все вдруг полетело к чертям? Отчего она не хочет его видеть, отталкивает его прикосновения, сбрасывает его звонки… "Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас". Убежать, исчезнуть, раствориться в дожде – это именно то, что ему сейчас нужно. У него нет плана, нет даже приблизительных идей о завтрашнем дне – это все осталось в осиротевшей спальне. Он хотел взять билет в один конец на первый попавшийся рейс, лишь бы оставить Москву за спиной, хотя бы на какое-то время. Брагин был реалистом: понимал, что не сможет уйти навсегда, но именно сейчас, именно в этот момент ему был необходим отдых от города его детства, потому что сейчас он пахнет ею. Но все же он не смог сразу разорвать все нити, не смог уволиться из Склифосовского, лишь написал заявление на отпуск, оправдывая себя тем, что Нарочинская никогда не подпишет его увольнение. Отчего-то в этом, несмотря на все происходящее между ними, он был уверен на сто процентов. Привычно: гонит, но не отпускает. Собака на сене… "Все равно любовь моя - тяжкая гиря ведь - висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб". Брагин вдруг разозлился: ведь она его любит, он не слепой, да и сложно в этом ошибиться. За неё говорят губы и глаза, об этом каждую ночь ему кричало её тело; но что-то заставляло её каждый раз прятаться обратно в свою раковину, оставляя его снаружи мерзнуть в одиночестве. Она выгоняет его, отталкивает, проклинает только для того, чтобы потом снова броситься ему в объятия, предварительно измучав себя и его. А ради чего? Они оба понимают, что это взаимный наркотик, без которого невозможно выжить, который манит за собой в пропасть. Брагин вдруг подумал о моряках и сиренах, Марина – его сирена, и он сам с радостью отдал бы ей душу и тело, утонул бы, не раздумывая ни минуты, лишь бы навсегда оказаться в её власти… "Если быка трудом уморят - он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых". Утонуть в её глазах и, наконец, отдохнуть. Ему нужен отдых, но он трудоголик и никогда не умел расслабляться, валяясь на пляже или перед телевизором. Его спасением были книги и женщины, но сегодня ему нет дела до последних - он просто не замечал их, думая лишь об одной блондинке с лукавым взглядом, а книгой запастись он не успел. Брагин потер руками лицо и решил прогуляться по залу ожидания. Возможно, ему повезет, и он сможет наткнуться на что-то, что отвлечёт его от тяжелых мыслей. Но не так-то просто заставить себя не думать о ком-то… А может, зря он это все затеял? Может, стоит вернуться и еще раз попытаться с ней поговорить, наступив на горло своей гордости и её капризам. Наверняка что-то случилось, но что? И почему она даже не попыталась ему ничего объяснить… Брагин охватил руками голову, чувствуя, как она готова разлететься на миллиарды маленьких и очень острых осколков. Нет, ему срочно нужен отдых. Пусть Марина сама разберется в себе и своих истериках, а потом он вернётся и они спокойно, как взрослые люди, поговорят. Сейчас он просто должен верить, что она его любит, что все эти два года женитьбы и поцелуев украдкой были не просто игрой, они не могли быть просто игрой. Они просто устали и им нужен отдых: ему - от ненужных отношений, ей – от постоянной борьбы с ним, с собой, с Леной. "Захочет покоя уставший слон - царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем". Лена. Его брак с ней стал для него чистилищем, ежедневной и бесконечной каторгой, камнем на шее. Брагин и подумать не мог, что может быть что-то ужаснее того дня, когда она уволилась, ушла из его жизни, как ему тогда показалось, навсегда, того самого дня, когда он целиком и полностью осознал, каким был идиотом. Того дня, когда он возненавидел самого себя. Оказывается, может: тяжелее быть с другой и притворяться счастливым каждый раз, когда люди заглядывают в глаза, каждый раз, когда она небрежно стпрашивает, как дела, а в ответ смотрит так пронзительно. И это ранит отраженной в голубых озерах жалостью, сожалением, а ты ни чем не можешь им помочь, потому что в этот самый момент помощь нужна тебе… "Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени". Брагин продолжал теребить в руках мобильный, надеясь, что она одумается и позвонит. И плевать ему, как это будет выглядеть, он готов бросить все и, как всегда, примчаться к ней на помощь, к ней в объятья, потому что это его жизнь. Это его солнце, и его день наступает только когда она рядом, даже если за окном беспросветная темень, даже если вокруг кавардак и кромешный ад очередного аврала – все это меркнет и растворяется просто от факта, что она дышит и улыбается его глупым шуткам. Неожиданно его пальцы замерли над экраном мобильного – аппарат вибрировал от звонка, но вместо фамилии любимой на экране крупными белесыми буквами дрожало – ПАВЛОВА. Олег едва сдержался, чтобы не запустить телефон в ближайшую стену: Павлова вот уже раз двадцатый его набирает, а ей, Марине, все равно, пробурчала в трубку: «нас больше нет, Брагин», и, небось, оперирует себе сейчас с каменным лицом, даже не думая, как ему плохо. Может быть, и вовсе уже забыла о нем, погрузившись в работу и книги, просто выбросила его из своей жизни простым росчерком пера. Она же сильная… "Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек..." А он нет! Он не выдержит снова её мужиков на роскошных машинах, с кичливыми букетами, похабно улыбающихся и льстиво стелющихся перед ней, когда она - уставшая после смены, но грациозная, словно королева, - спускается с разбитых миллионами ног ступенек Склифа, чтобы, небрежно бросив букет на сгиб локтя, опуститься на заднее сидение под ничего не значащую болтовню очередного кавалера. Он не выдержит больше ни минуты этого театра для одного зрителя, он просто перестанет дышать. - А может, ты этого и добиваешься, а, Нарочинская? - Олег сам не заметил, как задал этот вопрос вслух, невидящими глазами уставившись на запотевшее от дождя окно международного аэропорта Домодедово. Это его последний бастион, перед тем, как он надолго простится с этими серыми буднями и счастливыми воспоминаниями. "И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа". Эти воспоминания - все, что он возьмет с собой, чтобы иногда думать о ней и, рассказывая дочери сказки о принцах, видеть её лицо в ореоле золотых волос. Возможно, однажды они встретятся через много лет, и все станет на свои места, но будет уже слишком поздно что-то менять. И тогда он включит ей «Лиличку» и расскажет об этом дне, когда сам стоял на распутье и мысленно умолял её позвонить… "Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг". «Уважаемые пассажиры, началась посадка на рейс OK1120 авиакомпании AirFrance по маршруту «Москва-Бостон», просим вас пройти на посадку», - отдающий металлом голос оборвал его мысли: его рейс. Пора прощаться. Брагин еще раз посмотрел на мертвый экран телефона, затем быстро разблокировал его и открыл сообщения. Привычным движением набросал небольшой текст и, тяжело вздохнув, нажал «отправить». Дождавшись отчета о доставке, выключил аппарат, вытащил сим-карту и ловким движением забросил её в стоящую неподалеку мусорную корзину. Все, теперь все точно кончено. Через полчаса железная птица уносила Олега Михайловича Брагина, лучшего хирурга института имени Склифосовского, за океан, а в это время экран забытого в кабинете главврача телефона загорелся от входящего сообщения: «Дура, ты Нарочинская, я ведь люблю тебя. Хоть и думал, что не умею…Прощай. Брагин». **** Глава получилась большая и очень утомительная к написанию, поэтому продолжение будет где-то к середине недели. Автору надо ненадолго вернуться в реальную жизнь, пока с универа не поперли :) Надеюсь на многочисленные отзывы. Приятного чтения, Всегда ваша, Solen