Пожалуйста, стань слабее

Я знаю, что глава очень маленькая, простите, но это лучше, чем ничего, правда? всегда ваша, Solen *** - Женька, нам поговорить надо… - Нину всю трясло и подколачивало от нежданных новостей и от предполагаемой реакции мужа, она переживала за запропастившегося уже больше недели где-то Брагина и за Марину, ходившую по отделению призраком черной вдовы. Она всегда была такая – переживала за всех и не могла равнодушно смотреть на чужое горе, даже если своих проблем было невпроворот. - Нинок, давай не сейчас, меня на операцию зовут, Хромов собрался мальчишку с того света вытащить во что бы то ни стало, так что битва будет долгой… - А что с мальчиком? - Неудачно прыгнул с парашютом, сильный ушиб позвоночника. - Так это же не его профиль, - Нина отвлеклась, наконец, от грустных мыслей, но реальность так просто не отпускала. - Не его, но Брагина нет, Марина и Куликов аневризму оперируют, так что остались только птенцы, - с некоторых пор и подачи Куликова так в отделении называли ординаторов. – да Костя с Саламом, но у них, сама знаешь, - конец смены. Все, звезда моя, я побежал. Анестезиолог скрылся за дверью операционной, а Нина опять погрузилась в свои мысли. После ухода Брагина в бессрочный отпуск, который Павлова упорно называла увольнением, требуя Нарочинскую нанять нового хирурга, в отделении поселилось ощущение неполноценности. Костя и Салам, потерявшие друга и наставника ходили подбитыми щенками и натужно пытались казаться самостоятельными, как мальчишки из произведений военного времени, потерявшие отца на фронте и оставшиеся главами семей. Куликов то и дело пытался вырваться с работы к молодой жене, стараясь всеми немыслимыми способами избегать Марины: он все еще считал себя виноватым, что первым сообщил ей печальные новости. Сама Марина пыталась утопить свою печаль в работе, зачастую оставаясь на ночь в отделении под предлогом срочных и не очень операций, отгораживаясь кипами бумажной работы, которую сама же себе и выдумывала. А еще она ни на секунду не расставалась со своим телефоном, доверяя его только Нине на время операций. Нина видела смс, ту самую, после которой Нарочинская два часа рыдала в кабинете, обвиняя себя во всех смертных грехах и отказываясь что-то объяснять. С тех пор она сильно похудела: осунулось лицо, а глаза напоминали два потухших кратера, случайно заглянув в которые однажды, Нине показалось, что температура вокруг резко упала. Сама хозяйка леденящего взгляда, казалось, перестала улыбаться, даже из вежливости, только слегка поджимала губы и кивала в знак согласия. - Нина, мне никто не звонил? - Дубровская даже не испугалась бесшумного приближения главврача, и уж точно не удивилась её вопросу, как, впрочем, и её собеседница – ответу: - Нет, Марин, не звонил. Снова молчаливый кивок и попытка уйти, но подстегиваемая гормонами регистратор решила, что этот замкнутый круг пора разрушить, и схватила Нарочинскую за рукав: - Марина, подожди. Можно с тобой поговорить? - Да, конечно, пойдем в кабинет, - ноль эмоций. Совсем как робот, Нина даже засомневалась, услышала ли она вопрос.