Пожалуйста, стань слабее

- Приезжай, - услышала Нарочинская и прежде, чем она успела что-то сказать, в ухо ударили короткие гудки. Она хотела расплакаться, но слез больше не было. Ни злости, ни волнения, ни боли – больше не было ничего, только во внезапно опустевшей голове потерянными овечками бродили две брошенные Луспарян фразы: «рассказывает дочери сказки о тебе» и «приезжай»… Марина долго курила в форточку – с некоторых пор она снова начала курить, понимая, насколько зло и иронично звучит предупреждение на сигаретной пачке в её случае – не зная, как поступить и стоит ли вовсе что-то делать. Может, все и к лучшему: Брагин останется ближе к любимой дочери, устроится на работу в хорошую клинику, встретит кого-то и забудет её… Возможно, однажды он даже женится и у него родятся дети – смешливый мальчик с вечно растрепанной шевелюрой и рассудительная не по годам девочка с карими отцовскими глазами. Марина прикрыла глаза, но отчего-то никак не могла представить эту самую девочку, воображение рисовало ей светловолосую малышку с глазами цвета неба и озорным, чуть вздернутым носиком. Эдакая светловолосая Пеппи с её, Марины, характером и поистине брагиновским отношением к жизни. И вновь на глаза вернулись слезы, вновь вернулась боль, растерянность и смертоносная тоска. Ради этой маленькой нерожденной проказницы Марине вдруг очень захотелось жить, дышать, смеяться... Соскочив с подоконника, Нарочинская быстро прошла в ванную и сгребла в дорожную сумку практически все содержимое полок. Сверху полетели несколько рубашек, джинсы и… его любимая футболка. А через полтора часа она уже стояла в очереди в кассу аэропорта, готовясь купить билет через океан. Эмма встретила бывшую коллегу в аэропорту и даже не сразу узнала в этой бледной и исхудавшей блондинке прежнюю Марину: утомленная перелетом она выглядела на десять лет старше своего возраста, а круги под глазами не добавляли очарования. Прекрасно понимая, что женщине все это время было не слаще, чем Брагину – у того хотя бы было развлечение в виде дочери – Эмма вдруг испытала странную смесь жалости и облегчения, природу которого она никогда не смогла бы объяснить. Впрочем, Марине вряд ли требовались какие-то объяснения, она была слишком увлечена разглядыванием встречающей её Эммы с дочкой, особенно пристально глядя на девочку и нежно улыбаясь ей. - Привет, - Эмма первая нарушила молчание. - Привет. Здравствуй, Тамара. - Здрасте, - Тома смотрела на незнакомку из-под челки, крепко уцепившись в руку матери. – А я Вас знаю. Я у папы фотографии в телефоне видела, только вы там улыбаетесь и красивая… - Тома, так нельзя говорить, - Эмма поспешила прервать девочку, пока эта дочь своего отца не ляпнула еще чего-нибудь. - Все впорядке, Эм. Устами младенца… - Извини, было не с кем оставить. Леша – мой муж – на работе, а… а Брагин ушел с ним, говорить с менеджером больницы. Марина только кивнула, все еще не понимая, отчего Эмма позвонила ей, зачем вызвала сюда, но задавать вопросы не стала – на неё вдруг напала странная тоска – смесь усталости и равнодушия, и ей стало совершенно все равно, что происходит вокруг. «Стадия номер четыре по Кюблер-Росс, - бесстрастно, словно это её не касалось, подумала Нарочинская. – Депрессия». Эмму же мало волновало, то в какой стадии сейчас находилась любовь её бывшего, она вообще об этом не думала, просто подхватила Марину под руку и потащила к машине. У неё был готов план действий, и нарушать его она бы не посоветовали никому, даже именитой Элизабет Кюблер-Росс с её гениальными психологическими исследованиями.