Пожалуйста, стань слабее

- Эмма, почему ты мне позвонила? - Марина усилием воли выдернула себя из водоворота упаднических мыслей и заставила себя начать разговор. – Зачем тебе наши… мои проблемы? - Не знаю, может потому, что это не твои проблемы, а еще и Брагина? А так как Брагин живет в нашем доме и проводит время с моей дочерью и сыном – это еще и мои проблемы? Знаешь, я хочу, чтобы моя дочь слышала не только печальные стихотворения о любви, но и что-то, более оптимистичное. Барто, например, или Маршака. - Брагин читает Томе стихотворения? - Марина обернулась и посмотрела на сидящую в автокресле девочку, словно ища подтверждение словам её матери на лице увлеченно играющего с планшетом ребенка. - Ага. «К Ахмадулиной», например, или Есенина. Знаешь, у Томки удивительна память, она их просто на лету схватывает, а потом рассказывает в садике, - Эмма сама не заметила, как на её лице заиграла улыбка материнской гордости. – Так вот мне из сада уже раза три звонили, просили, чтобы я не мучила ребенка, не заставляла её учить такие сложные произведения. А я что могу сказать? Что ей такое отец вместо сказок на ночь читает? Эмма покачала головой, и, уловив недоверие в глазах Нарочинской, повернулась к дочке: - Тамарка, солнышко, а какое твое самое любимое стихотворение? - О цветочках… - О цветочках? - Нарочинская уже в открытую удивилась, вновь поворачиваясь к девочке. – Звучит очень позитивно. Расскажешь? - Ага, - малышка кивнула, в то время как Эмма фыркнула, прекрасно зная, что за стихотворение имела в виду её трехлетняя дочь. Тамара тем временем отложила в сторону планшет, поерзала в креслице, устраиваясь поудобнее и вызывая тем самым улыбку женщин, очень тихо и совсем не по-детски (явно копируя интонацию, услышанную от рассказчика) начала: Цветы мне говорят – прощай, Головками склоняясь ниже, Что я навеки не увижу Ее лицо и отчий край. После первых же строчек улыбка сползла с лица Марины, давая понять, что она знает это стихотворение и никак не ожидала услышать его сейчас. Эмма который раз за эти несколько десятков минут их совместной поездки покачала головой. А Тамара продолжала: Любимая, ну что ж! Ну что ж! Я видел их и видел землю, И эту гробовую дрожь Как ласку новую приемлю. И потому, что я постиг Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо,– Я говорю на каждый миг, Что все на свете повторимо. С каждой строчкой Нарочинская становилась все бледнее и бледнее, она уже не смотрела на читающую девочку, а пустым взглядом уставилась в окно, тратя нечеловеческие усилия на то, чтобы не сорваться на крик… Не все ль равно – придет другой, Печаль ушедшего не сгложет, Оставленной и дорогой Пришедший лучше песню сложит. И, песне внемля в тишине, Любимая с другим любимым, Быть может, вспомнит обо мне Как о цветке неповторимом (С.Есенин). Стихотворение закончилось, маленькая рассказчица продолжала в упор смотреть на Нарочинскую, каким-то шестым чувством понимая, что её импровизированное выступление не просто произвело впечатление, а просто морально уничтожило талантливого хирурга, не раз видевшую смерть во всех её отвратительных обличьях. Марина действительно не ожидала такого эффекта от чтения ребенка, и от того сейчас сидела бездыханным изваянием, с влажными дорожками от слез на бледно-прозрачной коже. - Мам, - Тома не выдержала и отвлеклась от созерцания первой жертвы своего таланта. – А тетя Марина молчит, потому что хочет, чтобы я ей ещё стишок рассказала? Эмма едва удержалась, чтобы не рассмеяться в голос: - Нет, солнышко. Тетя Марина просто очень удивлена. Знаешь, ей на сегодня, пожалуй, хватит. Давай ты её ещё завтра чем-нибудь порадуешь, хорошо? - Хорошо, - ребенок покорно пожал плечами и снова уткнулся в планшет – досматривать «Том и Джерри».