#darkgame

POV Найл Он стоял в коридоре больницы, привалившись плечом к стене, и смотрел на дверь её палаты. За ней — Бель. Живая. Дышит. Глаза открыла. И не помнит его. Врач сказал это мягко — «ретроградная амнезия», «временное явление», «нужно время». Но Найл слышал только одно: Она не знает, кто ты. И не хочет знать. — Молодой человек, — медсестра, та самая, в голубом, вышла из палаты и встала перед ним, загораживая обзор. — Пациентка просила вам передать… — Что? — Он знал, что она скажет. Но всё равно спросил. — Она не хочет вас видеть. Просит не приходить. Слова ударили под дых. Ожидаемо, но больно. — Я понял, — сказал он. И не двинулся с места. Медсестра вздохнула. — Правда поняли? Потому что вы уже третий день здесь. Мы понимаем, вы переживаете, но… — Я не заходил, — перебил он. — С того раза, как она очнулась, я не заходил. Сижу в коридоре. Разве это запрещено? Медсестра открыла рот, закрыла. Покачала головой и ушла. Найл остался. Он сидел на том же пластиковом стуле, пил кофе из автомата — отвратительный, горький — и смотрел, как мимо проходят врачи, медсёстры, посетители. Кто-то узнавал его, шептался, но не подходил. Хорошо. Не до них. Карен вышла из палаты через час. Увидела его — и остановилась. — Ты ещё здесь? — без злобы. Устало. — А где мне быть? Она подошла, села рядом. В розовых волосах — уже не таких ярких, выцветших. Глаза красные. — Она просила тебя уйти, — сказала Карен. — Насовсем. — Я знаю. — И ты всё равно сидишь. — Сижу. — Зачем? Найл долго молчал. Смотрел на свои руки — разбитые костяшки, старые шрамы. Потом поднял голову. — Потому что, если я уйду сейчас, она подумает, что я сдался. А я не сдаюсь, Карен. Ты знаешь. Я тот ещё упрямый баран. Она усмехнулась — через силу. — Баран — это мягко сказано. — Я заслуживаю, чтобы она меня ненавидела. Но не заслуживаю, чтобы она меня забыла, даже не узнав. — Его голос дрогнул. — Ты можешь передать ей… можешь сказать, что я буду здесь. На расстоянии. Но буду. — А если она не захочет? — Тогда я буду сидеть тихо. Как мышка. Но я не уйду. Карен посмотрела на него долгим взглядом. В их глазах было что-то, чего он не видел раньше — не страх, не злость. Сожаление. — Она спросила про Марка, — тихо сказала Карен. — Пришлось сказать, что они расстались. Я не назвала твоего имени. — Спасибо. — Я не ради тебя. Ради неё. Ей нельзя сейчас стресс. — Я знаю. Они сидели рядом на пластиковых стульях, глядя на дверь палаты. Два человека, которых разделяла одна стена и одна девушка, не помнившая ни того, ни другого. — Знаешь, — сказала Карен после долгой паузы, — она говорила, что ты меняешься. Что в тебе есть что-то… другое. Я не верила. Думала, ты псих, который сломал ей жизнь. Но сейчас… сейчас я не знаю. — Я и есть псих. Который сломал ей жизнь. — Найл провёл рукой по лицу. — Но я пытаюсь это исправить. Даже если она не вспомнит. Карен встала. — Я пойду. У тебя есть моя записная книжка? Напишу тебе… ну, как она. Если захочешь знать. — Хочу. Всегда. Она ушла. Найл остался. До вечера. До ночи. До тех пор, пока медсестра не сказала, что пора закрывать. Он вышел на улицу — холодный ветер, редкие звёзды. Достал сигарету, но не закурил. Просто держал в пальцах, глядя на освещённые окна больницы. — Спокойной ночи, Аннабель, — прошептал он. И побрёл к машине. POV Аннабель Карен ушла, оставив её одну с вопросами, которых становилось всё больше. Бель лежала, глядя в потолок, и пыталась представить того парня, которого все скрывают. Найл. Она повторяла имя про себя, но в голове не всплывало ни лица, ни голоса. Пустота. Но тело помнило. Странное, необъяснимое чувство — когда она закрывала глаза, по коже пробегали мурашки. Не от холода. От чего-то другого. От чьего-то прикосновения, которого не было. Почему я боюсь его, если не помню? Или не боится? Она не могла разобрать. Медсестра принесла ужин, но Бель есть не хотела. Отодвинула тарелку, попросила принести её телефон. Телефон был старый, потёртый на углах. Она открыла контакты — Марк, Карен, мама, папа, ещё несколько имён. Найла не было. Удалил? Или она сама? Сообщения. Последние — от Карен. «Держись», «скоро буду», «ты справишься». До этого — от мамы из Франции. До этого… До этого был пропуск. Две недели тишины в сообщениях, но звонки — десятки пропущенных от одного номера. Не сохранённого. Она набрала его. Не думая. Палец сам нажал на зелёную трубку. Гудок. Второй. — Алло? — мужской голос. Низкий, хриплый, взволнованный. — Бель? Она молчала. — Бель, это ты? Ты там? С тобой всё в порядке? Тебе что-то нужно? — Кто ты? — спросила она. Голос ровный, холоднее, чем она хотела. Тишина на том конце. Долгая. — Ты не помнишь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Если бы помнила, не спрашивала. Ты Найл? — Да. Найл Хоран. Мы… мы были знакомы. — Насколько знакомы? Снова пауза. — Настолько, что я сижу в коридоре больницы уже третьи сутки, потому что боюсь, что без меня ты умрёшь. Даже если ты меня ненавидишь. Бель сжала телефон. — Я не ненавижу. Я не помню. Это хуже? Он не ответил. Но она услышала, как он выдохнул — с болью, с чем-то ещё. — Найл? — сказала она. — Карен просила тебя уйти. Врачи сказали, мне нужен покой. Я не знаю, кто ты и что между нами было. Но сейчас… сейчас мне страшно. Пожалуйста, уйди. — Хорошо, — сказал он так тихо, что она почти не услышала. — Я уйду. Но не навсегда. Если я тебе понадоблюсь… ты знаешь, как меня найти. — Я не знаю. — Теперь знаешь. Он сбросил звонок. Бель опустила телефон, глядя на экран, потухший чёрным прямоугольником. В груди колотилось сердце — слишком быстро, слишком громко. Почему мне больно от того, что я его прогнала? Если я его не помню? Она не знала. И боялась узнать. Закрыла глаза. И долго лежала так, в темноте, слушая писк аппаратуры и шаги медсестёр в коридоре. А за стеной, на пластиковом стуле, уже никого не было. Он ушёл. В первый раз послушался.