#darkgame

POV Аннабель Прошло три недели. Три недели, в течение которых Бель не видела Найла. Он не звонил, не писал, не приезжал. Только иногда Карен передавала: «Он спрашивал о тебе», «Он сказал, что не хочет давить», «Он ждёт». И Бель ждала. Не его — себя. Ждала, когда воспоминания перестанут возвращаться осколками, ранящими ладони. Ждала, когда сможет смотреть на его фотографии в интернете и не чувствовать, как сердце ухает вниз. Ждала, когда боль утихнет настолько, чтобы можно было думать не о прошлом, а о будущем. На двадцать второй день она проснулась и поняла: хватит. Она взяла телефон, набрала его номер. Он ответил после первого гудка. — Алло? — голос взволнованный, хриплый со сна. Было семь утра. — Привет, — сказала Бель. — Я хочу тебя увидеть. Не дома. Не в больнице. В каком-нибудь месте, где мы… я не была. Молчание. Потом: — Хорошо. Я знаю одно кафе. Ты там не была. Я — да. Оно тихое. Никто не узнает. — Когда? — Сегодня. В два. Я пришлю адрес. — Договорились. Она сбросила звонок и выдохнула. Кафе называлось «Угол» — маленькое, затерянное между старыми домами, с выцветшей вывеской и геранью на подоконниках. Внутри пахло кофе и выпечкой, играла тихая музыка — джаз, кажется. Бель пришла первой. Села за столик у окна, заказала латте, сжала кружку холодными пальцами. Найл опоздал на пять минут. Вошёл — в тёмных очках, низко надвинутой кепке, в простой серой футболке. Огляделся, нашёл её глазами. Замер на секунду. — Привет, — сказал он, подходя. — Привет. Садись. Он сел напротив. Снял очки, кепку, положил на край стола. — Ты выглядишь лучше, — сказал он. — Чем в больнице. — Ты выглядишь хуже, — усмехнулась она. Он похудел, под глазами залегли тени, щетина стала длиннее. — Не спал, — признался он. — Боялся, что ты передумаешь. — Передумала? Встречаться? — Передумаешь давать мне шанс. Она смотрела на него долго. На его руки, сжатые на столе. На глаза — голубые, почти прозрачные, без тени обычной самоуверенности. — Я не передумала, — сказала она. — Но я не обещаю, что всё получится. Я не помню тебя, Найл. Я помню то, что ты сделал. Но не помню, каким ты был, когда смеялся. Не помню, как ты пахнешь. Не помню, как я чувствовала себя рядом с тобой, когда не боялась. — Я покажу, — сказал он. — Не словами. Временем. — Времени много не надо. Две недели. Если за две недели я не почувствую… не пойму… если страх пересилит… я уйду. Навсегда. — Хорошо, — сказал он без колебаний. — Две недели. С чистого листа. — Без правил, — добавила она. — Без правил, — согласился он. Официант принёс кофе. Найл заказал эспрессо, хотя обычно пил чай. Бель заметила, но не спросила — почему меняешь привычки? Они пили молча. Неловкость висела в воздухе, но она не душила. Скорее, оглушала. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила Бель. — О себе. Не о нас. О тебе. Какой ты, когда не пытаешься казаться? — Я не знаю, — сказал он честно. — Я так долго притворялся, что забыл, какой я настоящий. — Тогда притворись, что ты настоящий. Хотя бы на час. Он улыбнулся — уголком губ, неуверенно. Отпил эспрессо, поморщился — горько. — Я боюсь собак, — сказал он. — С детства. Маленьких, которые лают. Не боюсь больших, они добрые. А маленькие — бесятся, кусают за ноги. Бель не удержалась — улыбнулась. — Правда? — Правда. Никому не говори. Я музыкант, я должен быть крутым. — Ты не крутой, — сказала она. — Ты просто человек. — Боюсь высоты. Боюсь, что мои песни никому не нужны. Боюсь, что мама умрёт раньше, чем я научусь быть хорошим сыном. Боюсь… боюсь, что ты снова сбежишь. Последнее он сказал тихо, глядя в стол. — Я не сбегу, — сказала Бель. — Если ты не дашь мне повода. Он поднял голову. В его глазах было что-то — надежда? Страх? И то и другое. — Я не дам, — сказал он. — Тогда расскажи ещё что-нибудь. Что ты любишь? Кроме контроля. — Кошек, — сказал он. — У меня была кошка, когда я был маленьким. Её звали Луна. Она спала у меня на подушке и мурлыкала так громко, что я не мог уснуть. А потом она умерла. Мама плакала, а я — нет. Я завидовал маме, что она может плакать. Я не умел. — А сейчас умеешь? — Не знаю. — Он сделал паузу. — Кажется, учусь. Они говорили почти два часа. О глупостях: о том, как он ненавидит мыть посуду, но любит готовить. О том, что она не переносит запах томатного сока, а он не может смотреть фильмы, где умирают животные. Ни слова о прошлом. О правилах. Об игре. Только двое людей, которые пытались узнать друг друга. Когда они вышли из кафе, уже смеркалось. Найл проводил её до машины — своей, чёрной, знакомой до боли в затылке. — Я отвезу тебя домой? — спросил он. — К Карен. — Нет, — сказала Бель. — Отвези меня к себе. Он замер. — Не сегодня, — добавила она быстро. — Не для того, что ты подумал. Просто… я хочу посмотреть на дом, где жила. На комнату, где спала. Чтобы вспомнить. Или не вспомнить. Но хотя бы попробовать. Он кивнул. Открыл ей дверь. Она села. В машине пахло кожей, мятной жвачкой и им. — Найл? — М? — Сегодня было… хорошо. Спасибо. Он не ответил. Только улыбнулся — краем губ, неуверенно. Она вдруг поняла, что запоминает эту улыбку. Сохраняет в памяти, на случай, если снова забудет. Авоська с ромашками осталась на заднем сиденье. Он не заметил. Она — тоже. Но цветы никуда не делись.