Свой чужой ребёнок

Сейчас, спустя три недели после выхода из комы, Эшли уже мог самостоятельно добираться до туалета и совершать небольшие прогулки по больничному коридору. Да, после десяти минут таких прогулок он по часу восстанавливался, но это был большой прорыв по сравнению со слабостью и беспомощностью первых дней. Организм, истощенный сложной беременностью и ослабленный комой, неохотно возвращался к нормальному состоянию. Отек спал, и теперь юноша пугал окружающих не распухшим синюшным телом, а болезненной бледностью и худобой. Его, маленького и тонкого, как тростинка, казалось, могло оторвать от земли порывом ветра. Но куда больше собственного физического состояния Эшли волновали частые визиты одного богатого омеги. Он объявился через день после того, как юноша пришел в себя. Тогда омега почти не мог шевелиться и с трудом говорил, поэтому никак не смог выразить свое возмущение предложением незнакомца. Визиты богача продолжились. Он просил Эшли отказаться от родительских прав, взамен предлагая внушительную сумму денег, в красках расписывал, насколько лучше его ребенку будет житься в обеспеченной семье. Юноша не представлял, как можно оторвать от сердца самое дорогое — своего маленького сына. Да, сейчас у него не было денег, и медицинская страховка не покрывала все лечение, пришлось бы влезть в долги. Но была квартира в неплохом районе, проплаченная за полгода вперед. Эшли надеялся, что вскоре придет в норму. Тогда он взял бы кредит, чтобы рассчитаться с клиникой и нанять малышу няню, а сам бы отправился на заработки. С рекомендациями от мистера Макдауэла его в любом ресторане должны были принять с распростертыми объятьями. Возможно, мистер Макдауэл попросит освободить квартиру, так как Эшли больше не является работником его ресторана. Это создало бы дополнительные проблемы, однако омега надеялся, что бывший начальник войдет в его положение. Юноша не считал сложившуюся ситуацию бедственной и не видел никакой необходимости принимать предложение богача. Омега же упорствовал, и в последний его визит Эшли послышалась в голосе гостя угроза. Юноша искренне не понимал, почему тот никак не оставит его в покое. Неужели во всем городе не найдется одинокого бедного омеги, который с радостью обменял бы младенца на увесистую пачку денег? Нет, богатому красавчику почему-то был нужен именно его ребенок. Вот уже два дня Эшли ни на минуту не оставлял своего малыша в одиночестве — боялся, что его могут украсть. Кто угодно — персонал больницы, подосланный человек или собственноручно богач-омега. Юноша не раз просил администрацию больницы не пускать к нему надоедливого посетителя, но они были не на его стороне. Как всегда правым оказался тот, у кого больше денег.

***

Доминик быстро шагал по беговой дорожке, нахмурившись и кусая губы. Чертов Эшли ни в какую не соглашался отдать ребенка. Омега понимал, что со стороны его настойчивость была странной и даже пугающей, но не мог же он сказать правду! «Извини, тут такое дело — я поменял наших детей, когда они только родились. Не мог бы ты отдать мне моего ребенка? Нет-нет, твоего я вернуть не могу, мой муж ни о чем не должен знать». Никто на такое не согласится. Омега устроит скандал, будет требовать своего сына. Все быстро станет достоянием общественности, дойдет до Вольфганга, тот страшно разозлится из-за обмана и подмоченной репутации и выкинет Доминика из страны. Так он больше никогда не увидит сына. Юноша достаточно хорошо знал своего мужа, чтобы понять, что все пойдет именно так, объясни он Эшли причину своей настойчивости. Доминик сдул с лица прядь волос и ускорился, концентрируясь на дыхании и прогоняя из головы дурные мысли. Но они, словно назойливые мухи, возвращались снова и снова. В отчаянии юноша подумал, что у него остается только два выхода — выкрасть ребенка или убить Эшли. Ни на одно, ни на другое он ни за что бы не решился. Похоже, ему оставалось только смириться с тем, что его ребенок навсегда останется чужим. От бессилия хотелось завыть. Что омега и сделал, но быстро прикусил губу. Дверь в спортивный зал распахнулась, на пороге замер Вольфганг. Доминик повернул голову вправо, разглядывая мужчину. Омега редко видел мужа в чем-то кроме рубашек и пиджаков, поэтому в спортивном костюме он казался ему каким-то ненастоящим, но от этого не менее мужественным и привлекательным. Альфа широко улыбнулся и направился к Доминику. — Занимаешься? Сэм сказал, что ты в зале, и я решил составить тебе компанию. — Удивительно, что не воспользовался возможностью опять меня оболгать и заявить, что я в пять вечера уже напился и веду себя распутно на чьей-то вечеринке, — фыркнул омега, прогоняя из голоса предательскую дрожь. — Было-то всего пару раз. Он так шутит, — вступился за Сэма мужчина. — Ага, пару десятков раз. А ты ему веришь. Этот старик меня на дух не выносит! — Зато он замечательный дворецкий. Не ворчи. Вольфганг мягко поцеловал мужа и направился к силовому центру. Доминик замедлился, выравнивая дыхание, а затем переместился на скамью для пресса. Он давно уже смирился с тем, что старик Сэм его невзлюбил, а с подачки дворецкого и вся прислуга. Омега тщетно пытался наладить с ними отношения, когда только поселился в особняке. Поначалу прислуга нередко досаждала ему мелкими пакостями, но после одного серьезного выговора от Вольфганга с этим было покончено, и теперь дворецкий и его команда ограничивались неприязненными взглядами. Они продолжили заниматься в тишине. Доминик наконец смог отключить голову и сконцентрироваться на упражнениях. Закончив с прессом, он размял руки и приступил к приседаниям со штангой. Присев двадцатый раз, он почувствовал, как усилился запах вспотевшего Вольфганга. По телу прокатилась дрожь вожделения, металл грифа в ладонях показался обжигающе-горячим. Омега продолжил приседать, но колени дрожали, а штанга норовила выскользнуть из вспотевших рук. На втором подходе он ощутил, как к сильному природному запаху альфы примешивается запах тяжелого, вязкого желания. Юноша опустил штангу на пол и развернулся к мужу, жадно втягивая воздух. Вольфганг бросил на него долгий горячий взгляд и вскочил с тренажера. Широким шагом преодолел разделявшее их расстояние и грубо смял губы омеги в поцелуе. Доминик со стоном прильнул к мужу, чувствуя под руками через футболку каменные мышцы его груди. Альфа запустил пальцы в волосы юноши, массируя кожу головы. Доминику хотелось заурчать от удовольствия. Запустив руки мужчине под футболку, он коротко выдыхал ему в губы, уже совершенно ничего не соображая. Вольфганг переместил одну руку омеге на талию и мягко потянул его за собой. Целуясь, они рухнули на расстеленный у стены гимнастический коврик.

***

Эшли вышел в зал из кабинета мистера Макдауэла на негнущихся ногах и тут же плюхнулся на ближайший стул. Он замер с неестественно прямой спиной, глядя в никуда и до побелевших костяшек пальцев сжимая в руках папку с документами. Только что бывший начальник смешал его с грязью, потребовал немедленно освободить квартиру и пообещал, что ни в одно приличное место омегу работать не возьмут. У Эшли задрожала нижняя губа, и он почувствовал, что вот-вот разревется. Чем он заслужил такое обращение? Почему его обвинили чуть ли не во всех смертных грехах и обругали такими словами, которые он нечасто слышал даже работая в придорожном кафе на окраине? К потрясенному и обескураженному омеге подскочил Бен. Утащил его в туалет, где омега наконец дал волю слезам. Бета смотрел на Эшли встревоженно, гладил по спине и нашептывал какую-то чушь. Когда юноша сумел немного успокоиться, он, запинаясь и шмыгая носом, рассказал Бену о произошедшем в кабинете Макдауэла. — Как он мог вообще такое про тебя подумать?! Что ты соблазнил какого-то богатого клиента, а потом пытался стребовать с него денег, выдавая ребенка от другого альфы за его? Он что, дешевых сериалов пересмотрел? Клиенты превыше всего? Испорченная репутация? Да как у него только язык повернулся называть тебя… так, как он называл?! — Я н-не понимаю, Бен, — всхлипнул Эшли. — Постой-ка… Я знаю, кто ему наплел этот бред. Алан! — Алан? .. — пролепетал омега. — Алан. Он не приходил сюда с тех пор, как ты пропал. Почему ты не сообщил мне, в какой больнице находишься? Я не знал, что и думать! Он заявился примерно два месяца назад и потребовал провести его к Макдауэлу. Я тогда удивился, зачем ему сдался наш босс. А теперь все стало ясно. Решил совсем тебя добить. Ублюдок! Стой здесь, я к Макдауэлу, — бета мимолетно коснулся руки Эшли и выскочил из туалета. Оставшись в одиночестве, омега снова разревелся. За что это ему? Почему Алан не может оставить его в покое даже сейчас? Как можно быть таким редкостным уродом? Злой, запыхавшийся бета ворвался в туалет и рявкнул: — Старый хрен совсем офигел! Он мне не поверил! Для него слова какого-то альфонса убедительней слов отработавшего здесь три года официанта. И только потому что он альфа, а я нет. Обматерил похлеще, чем тебя. Все, я увольняюсь! Видеть больше не могу этого подонка! — Бен, Бен, Бен, успокойся, — разом притихший Эшли заглянул бете в глаза, — хочешь, чтобы он и тебя внес в черный список официантов? Не ломай себе жизнь, прошу. Бета стукнул кулаком о кафельную плитку возле зеркала. Его выводила из себя несправедливость Макдауэла и собственное бессилие.

***

Кристоф у Вольфганга на руках засучил ножками, пыхтя и крепко сжав кулачки. Альфа добродушно потрепал за пухлую щеку трехмесячного светловолосого малыша. Он быстро рос и плакал все реже. Здоровый симпатичный крепыш не мог не вызывать гордость, однако было одно «но», не позволявшее Вольфгангу в полной мере насладиться радостями отцовства. Сэм чуть ли не каждый день намекал ему, что Доминик нагулял ребенка. До последнего времени мужчина не обращал на подозрения дворецкого внимания. Но, сейчас, когда внешность Кристофа начала оформляться, Вольфганга стали смущать его золотистые кудряшки, васильковые глаза, и абсолютная непохожесть ни на одного из родителей. Сегодня Вольфганг решился. Он сделает тест ДНК на отцовство, и все встанет на свои места. Мужчине не хотелось верить, что Кристоф может оказаться не его ребенком. Это значило бы, что Доминик обманывал его все это время, и вел себя как ни в чем не бывало. После родов омега казался Вольфгангу еще привлекательней и пах просто умопомрачительно, между установилась такая близость, какой не было никогда прежде. Мужчина стал раньше возвращаться с работы и проводить с мужем больше времени. Ему не хотелось все это разрушать. Вольфганг чиркнул ножницами у виска Кристофа и завернул золотистую кудряшку в носовой платок. Теперь дело было за малым — отвезти прядь волос в лабораторию на анализ и дождаться результатов.

***

Эшли покачивал кроватку сына и читал газету с объявлениями о работе. Бен вернулся с кухни, вытирая руки о фартук. — Брось, Эш, ты не пойдешь мыть полы, — заговорил бета в вполголоса. — А что мне еще остается? Чертов Макдауэл не поленился донести даже до самых захудалых кафешек, что я отвратительный работник. — Ну не устраиваться же поломойкой! — бета присел на диван напротив Эшли и бросил на него осуждающий взгляд. — Я не могу вечно пользоваться твоей добротой. Тебе и одному в этой клетушке тесно, втроем здесь просто невозможно жить, — покачал головой омега, переворачивая страницу. — Я не гоню тебя, Эш. Сначала найди нормальную работу и квартиру, а потом уже говори о съезде. Вы с Рейнером мне совсем не мешаете. — Завтра схожу еще на два собеседования. Если ничего не выйдет, устроюсь уборщиком. А что? График удобный, можно найти работу недалеко от дома. — Мне бы твой оптимизм, — грустно улыбнулся Бен. - Эш, ты же по уши в дерьме. — И не из такого выбирались, — ухмыльнулся омега.

***

Вольфганг сделал еще несколько больших глотков из бутылки с виски. На столе перед ним лежали результаты теста ДНК. Опасения подтвердились. Кристоф был не его ребенком. Альфа впервые за всю свою жизнь пребывал в таких смятенных чувствах. Вольфганг по-прежнему считал мальчика своим сыном, пара слов на бумажке оказались неспособны изменить его отношение к ребенку. Он не смог бы отказаться от него. Да и как это объяснишь общественности? Какой позор! Не только для Доминика, но и для него, не сумевшего уследить за своим омегой и учуять, что ребенок не его. Муж обманул его. Изменил. Возможно, неоднократно. Возможно, не с одним. Во рту стояла горечь, и виски не могло смыть ее. Доминик был не тем, кем казался. Получается, он никогда не знал его настоящего. Тихий скрип двери. Доминик, тенью застывший у двери. Мягкие, почти бесшумные шаги. Ласковые руки на плечах. Длинные пальцы, разминающие затекшие за день мышцы. — Милый, — нежный шепот, — ты меня звал? .. Руки замирают. Заметил бумагу на столе. — Кто он? — хрипит Вольфганг. — Он? .. — голос Доминика слишком высокий. — Настоящий отец Кристофа. Юноша одним резким движением падает на колени у ног альфы, хватается за его руку, пытается заглянуть в глаза. — Я… Я так люблю тебя… — шепчет надломленно. — Кто он? — неестественно спокойно спрашивает Вольфганг, гипнотизируя взглядом почти пустую бутылку с виски. — Не знаю, — одними губами произносит Доминик, еще крепче вцепившись в руку мужа. Вольфганг цепенеет и переводит на омегу потерянный взгляд: — Не помнишь, с кем ты мне изменял? Сколько их у тебя было? Какой я дурак, не слушал Сэма! .. — шипит злобно, а в глазах плещется боль. Доминик видит эту боль и холодеет от ужаса: Вольфганг любит его. Какая ирония, что он понял это только сейчас! Внезапно омега осознает, что муж готов простить его. Принять ребенка от другого, забыть измены, которых, как он считает, было немало. И так будет проще — скрыть правду, согласиться с его догадками. Со временем все пройдет, раны зарастут, и они смогут быть счастливы. Родного сына ему все равно уже не видать. Нужно забыть о нем, попытаться принять Кристофа… Вольфганг любит его! Доминик прикрывает глаза и с минуту молчит, взгляд Вольфганга мечется по его лицу — альфа хочет обмануться, он готов поверить любому оправданию мужа, ухватиться за него, как утопающий за соломинку. Но Доминик не в силах больше лгать. Он судорожно вздыхает и признается: — Кристоф не наш ребенок.

***

Из иллюминатора видна только сверкающая гладь Атлантического океана. Самолет держит курс на Варшаву. Доминик кутается в шубу. Его знобит. Омега одет во все черное. У Доминика траур — любимый и сын навсегда остались по ту сторону океана. Словно умерли для него. Большие солнечные очки смотрятся нелепо в декабре, но мешки от недосыпа под его красными от слез глазами не берет ни один тональник. Сил плакать больше нет. Вольфганг вынудил его сделать такое нелепое публичное заявление — что семейная жизнь не для него, что у него депрессия, и он едет лечиться в Швейцарию. Будто в США нет приличных психотерапевтов. Заставил выступить инициатором развода и отказаться от родительских прав. Доминик не сомневался, что его бывший муж сможет вернуть их сына. А что остается ему? Призрачная надежда на новую, лучшую жизнь. Он возвращается на родину как раз к Рождеству. Столько лет не видел родителей! Папина праздничная индейка потрясающе вкусная… Доминик задремал, склонив голову набок.

***

Снег громко скрипел под до блеска начищенными черными ботинками. Высокий темноволосый альфа в длинном шерстяном пальто стремительным шагом направлялся к панельной многоэтажке. Его Роллс-Ройс, как и он сам, совершенно неуместно смотрелся на грязном снеге среди серых однотипных домов. Скользнув в приоткрытую дверь подъезда, мужчина поднялся по лестнице на пятый этаж и остановился у двери с номером 21. С силой надавил на кнопку звонка и замер в ожидании. Через минуту ему открыл миниатюрный блондинистый омежка с младенцем на руках. Мужчина принялся разглядывать ребенка, проигнорировав его родителя. — Простите, Вы к Бену? — тихо спросил юноша, смутившись холеного представительного альфы. — Нет, Эшли, я к тебе, — мужчина наконец оторвал взгляд от ребенка и посмотрел на омегу. — Нам нужно серьезно поговорить о твоем сыне.