Свой чужой ребёнок

Вольфганг откинулся на спинку кожаного офисного кресла и с силой потер виски. Надрывные рыдания были слышны даже в самых отдаленных частях особняка. Альфа твердо решил в ближайшее время сделать в кабинете звукоизоляцию — работать дома с появлением ребенка стало абсолютно невозможно, а торчать до полуночи в офисе он не любил. Мужчина сохранил документ, рывком поднялся из-за стола и стремительным шагом направился в детскую. — Доминик! Угомонишь ты его наконец? — рявкнул Вольфганг, входя в комнату. Омега вздрогнул от неожиданности и продолжил укачивать голосящего сына, напевая что-то дрожащим голосом. Альфа зацепил пальцами подбородок мужа и поднял его голову, заставив посмотреть себе в глаза. По щекам омеги сбежало несколько слезинок, губы мелко тряслись. За эти две недели Доминик осунулся и выцвел, от беспокойных ночей под глазами залегли глубокие тени. Вольфганг смахнул слезы мужа костяшками пальцев и забрал ребенка. — Иди поспи. Вечером договорюсь с Сэмом насчет няни. — Нет! — взвился Доминик и вцепился в малыша, будто муж собирался его отнять. — Не надо няни, я сам справлюсь! — Ты не справляешься, — покачал головой мужчина, коснувшись пальцем носика маленького альфы, который притих в его руках и вовсю таращил голубые глазища. — Я хороший отец, Вольфганг! — голос омеги зазвенел от негодования. Доминик потянул сына на себя. — Я вижу, что ты стараешься, — альфа бросил на мужа долгий внимательный взгляд, —, но у тебя не получается. Мы найдем Кристофу няню, а ты сможешь вернуться к прежнему образу жизни. — Ты что, не любишь меня? — в голосе Доминика послышались плаксивые нотки, он отступил, оставив малыша в руках мужа. — Ты не доверяешь мне самому заботиться о нашем ребенке? Родил — и гуляй дальше? Я тебе нужен только как инкубатор для наследников? — юноша одно за другим выпалил все свои опасения, по его лицу пятнами разлился болезненный румянец. — Не начинай! — жестко отрезал Вольфганг и принялся активнее качать сына на руках. — Ты меня не любишь! — обвинительно взвизгнул омега и вылетел из детской, громко хлопнув дверью. Кристоф сморщился и снова захныкал. Вольфганг тяжело вздохнул и покрепче притиснул сына к могучей груди.

***

Эшли лежал в коме шестнадцатый день. За это время ни его, ни маленького безымянного омежку никто не навестил. Поэтому ухаживающий за Эшли медбрат-бета сильно удивился, когда ему под нос сунула пропуск затянутая в кожаную перчатку изящная рука. Посетителем был высокий худощавый омега, который, несмотря на необычно теплый сентябрь, плотно запахнул кашемировое пальто и кутался в дорогущую шелковую шаль. Он был болезненно-бледен, пряди черных волос выбивались из небрежного хвоста, а большие солнечные очки закрывали пол-лица. В палате Эшли омега молча простоял несколько минут в паре метров от кровати, затем положил букет белых роз на тумбочку и попросил показать ему новорожденного. Проводив посетителя в пустующую палату, бета принес малыша. Вначале юноша так же тихо стоял в отдалении и смотрел на спящего на руках медбрата кроху, и бета уже собирался проводить его назад, как он сунул ему в нагрудный карман стодоллоровую купюру и спросил разрешения побыть с ребенком наедине. Медбрат осторожно передал омежку посетителю и выскользнул за дверь. Доминик жадно вглядывался в личико ребенка, с удивлением и трепетом узнавая свои черты. Юноша готов был поклясться, что кроха выглядел точь-в-точь как он на младенческих фотографиях. Малыш в полудреме щурил глазки и морщил носик. Омега прижался губами ко лбу сына и жадно втянул чистый детский запах — запах ЕГО ребенка. Этот малыш пах так, как надо, чуть сладковато и так по-родному, что у Доминика защемило сердце, а на душе стало легко и спокойно. Омега вдыхал и вдыхал этот тонкий аромат, уткнувшись носом в висок сына. Доминик наконец почувствовал себя на своем месте, ощутил цельным. Все страхи и тревоги, чувство вины и равнодушие мужа, терзавшие его предыдущие две недели, отступили на задний план. Юноша расцеловал маленькое личико, и ему показалось, что в ответ малыш посмотрел на него как-то особенно ласково. Доминик обнимал, укачивал, прижимал к груди, целовал и гладил своего маленького омежку, не мог им надышаться, не мог налюбоваться. Через пятнадцать минут в дверь постучали. Юноша подавил в себе порыв прижать сына к груди покрепче и сбежать, передал его медбрату и торопливо покинул больницу.

***

Когда у Кристофа появилась няня, Доминик отоспался, бесцельно побродил по дому, а потом не выдержал гнета вины перед родным сыном и подорвался в больницу. Он не испытывал к Кристофу никаких теплых чувств, не мог себя обмануть. Для него маленький альфа был просто ребенком. Ребенком, доводившим его до белого каления бесконечными рыданиями, заставляющим чувствовать себя никудышным родителем и неправильным омегой, лишенным главного омежьего инстинкта — отцовского, неспособным принять и полюбить чужое дитя. Сейчас, подержав на руках маленький комочек счастья, своего родного сына, Доминик убедился, что он правильный омега, любящий своего ребенка. Но его ребенок теперь был чужим, и юноша не представлял, что можно сделать, чтобы изменить сложившуюся ситуацию. Его любовь к сыну, мгновенно вспыхнувшая в сердце, не шла ни в какое сравнение с любовью к Вольфгангу. Доминик был в ужасе от содеянного, теперь он не понимал, как можно было променять ребенка на мужчину. Сейчас омега был уверен, что если бы он увидел сына сразу после его рождения, то никогда бы не отказался от него. Доминик вернулся из больницы в смешанных чувствах. Он не представлял, что его мир может полностью измениться только от того, что он увидит своего сына. В душе царило смятение, а сердце по капле затапливала глухая тоска — волной накрывало осознание содеянного. Разум омеги сопротивлялся происходящим изменениям, Доминик пытался убедить себя, что ему не нужен родной ребенок, что главное — Вольфганг, что он еще сумеет полюбить Кристофа. А сердце сжималось от воспоминаний о маленьком тихом омежке. Юноша все еще отчетливо ощущал запах малыша, чувствовал кончиками пальцев приятное тепло его тела. Омега, направлявшийся в душ, замер возле детской, глубоко вдохнул и скользнул в комнату. Няня — полноватый бета лет пятидесяти, дремал в кресле-качалке возле кроватки с вязанием в руках, Кристоф спал на животе, засунув в рот пальчик. На цыпочках омега подкрался к ребенку, наклонился и втянул воздух у его виска. Мальчик пах тонко и мягко, как и все младенцы, но от его запаха рот почему-то наполнился горечью. Доминик принюхался еще раз. Запах был не тот. Чужой. Может, омега и сумел бы обмануть свой разум, обмануть свой нос он не смог бы никогда. Юноша в испуге отшатнулся от кроватки. Неужели Вольфганг не чувствует, что это не его ребенок? Может, омеги восприимчивей к детским запахам, но что будет, когда мальчик подрастет и его запах начнет оформляться? Вольфганг заподозрит неладное, сделает тест ДНК на отцовство, и все откроется. Сколько времени у него есть до этого момента? Несколько лет? Месяцев? Или, может, всего пара недель? .. Омега подоткнул Кристофу одеяльце и пробежался пальцами по редким светлым волосам. Когда маленький альфа не терроризировал окружающих своими воплями, например, во время сна, он походил на ангелочка. Доминик вспомнил отца Кристофа — того омегу в коме. Выглядел он отвратно, больше напоминая разбухшего от воды синюшного утопленника, чем живого человека. На мгновение юноше стало его жалко. Врачи говорили, что он оказался слишком миниатюрным и хрупким для такого крупного ребенка, осложнения возникали одно за другим. Омега страдал всю беременность. Ради чего? Чтобы отправиться на тот свет? Стоил ли этого Кристоф? Доминик представил, что подобный выбор встал перед ним — он или его маленький омежка. Позволил бы он ему умереть? .. Сердце на секунду болезненно сжалось. Нет. Юноша нарезал круги в прохладной воде находящегося в цокольном этаже бассейна. Череп грозил расколоться от количества и противоречивости метавшихся в мозгу мыслей. Вода всегда успокаивала Доминика, поэтому он уже час как пытался утопить свое горе в бассейне. Из настенных колонок звучала классическая музыка, из окон под потолком лился мягкий вечерний свет. Ему нужен был его ребенок. Нужен. Кристоф был не в состоянии его заменить. Несколько раз на глаза омеги наворачивались слезы, но он сглатывал подступавший к горлу ком и начинал грести активнее.

***

Четыре дня спустя Доминик возвращался из больницы взвинченный до предела — его слегка потряхивало, немного дергался левый глаз, тряслись руки. Четыре дня он изводил себя, сомнамбулой бродя по особняку, не в состоянии ни есть, ни спать, глотая одну за другой таблетки успокоительного. У него не вышло забыть о сыне и убедить себя, что Вольфганг по-прежнему является центром его Вселенной. Юноша сорвался в больницу, к своему ребенку. Расставаться с ним на этот раз было в разы сложней. Но теперь в сердце теплилась надежда — поговорив с главврачом, юноша выяснил, что отец Кристофа — сирота, ни один даже самый дальний родственник ни разу его не посетил. Значит, никто не будет претендовать на опеку ребенка, когда пройдет месяц с момента впадения омеги в кому, и его должны будут перевести в другую больницу, а ребенка передать социальным работникам. То есть, если в течение десяти дней так и не объявится ни один родственник, Доминик сможет получить своего ребенка. По возвращении домой омега прихватил из бара бутылку красного вина, напустил в джакузи пены, налил ароматических масел, включил так успокаивающую его классическую музыку и по-настоящему расслабился впервые с рождения сына. Выход пришел почти сразу — деньги и связи разрешат все проблемы: оформить единоличную опеку над ребенком в тайне от мужа, снять квартиру, нанять няню на первое время. А потом развестись, оставив Кристофа на Вольфганга. И уехать с сыном как можно дальше, пока альфа ничего не понял. К родителям, в Польшу. Они его в обиду ни за что не дадут. Подержав сына на руках еще раз, Доминик понял, что готов навсегда вычеркнуть Вольфганга из своего сердца, если только так он сможет быть вместе со своим ребенком. Что также готов пожертвовать своей карьерой ради родительского счастья. Да, он наломал дров, но теперь у него появился шанс все исправить. «Все будет хорошо…» — одними губами прошептал Доминик, с головой уходя под воду. Вынырнув, он верил в это почти почти безоговорочно. Белый махровый халат соскользнул на пол. Доминик замер перед огромным зеркалом в гардеробной, придирчиво разглядывая свое обнаженное тело. После родов он был всего на пять килограмм тяжелее, чем до. А, сейчас, за три беспокойные недели, потерял десять. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, обычно яркие губы казались почти белыми, живот был немного дряблым, на бледной коже темнели чуть набухшие соски. Доминик не кормил Кристофа грудью, поэтому у него уже пропало молоко, а соски стали принимать привычную форму. В целом все было не так уж плохо, признал омега. Одобрительно кивнув своим мыслям, он прошел в смежную с гардеробной спальню и опустился на шелковые простыни их с Вольфгангом постели. Разбудил Доминика мягкий поцелуй в шею. Дернувшись, он заехал Вольфгангу острым локтем в грудь. — Эй, ты чего дерешься? — тихо рассмеялся альфа, прижимаясь к нему сзади всем телом. Юноша почувствовал, что его муж тоже обнажен. С момента рождения ребенка и за пару месяцев до у него не было близости с Вольфгангом, а в последнюю неделю омега и вовсе уходил на ночь в одну из гостевых спален. Естественно, обнаружив его обнаженным в их постели, мужчина принял это за приглашение. Вольфганг спускается цепочкой коротких поцелуев от шеи до поясницы омеги, оглаживая большой горячей ладонью начинающие затвердевать соски. Доминик напрягается и задерживает дыхание. Почему все так? Он ведь собирается как можно скорее развестись, он хочет вытравить любовь к этому человеку из своего сердца. Почему его охватывает вожделение и эйфория от его прикосновений? Почему тело предает его, реагируя так, словно Вольфганг — это все, что ему нужно? .. Обжигающее дыхание альфы снова на шее, прикусывает мочку уха, выцеловывает скулу, кусает в краешек рта, принуждая разомкнуть губы. Одной рукой поворачивает его голову к себе и придерживает во время поцелуя, ласково поглаживая щеку большим пальцем, второй рукой, едва касаясь, скользит по внутренней поверхности бедер. Бедра Доминика мелко дрожат от прикосновений мужчины, его глаза прикрыты, ресницы трепещут, ноги дюйм за дюймом раздвигаются, предоставляя партнеру пространство для маневра. Вольфганг осторожно переворачивает мужа на спину и нависает сверху. Между их телами всего пара дюймов, омега чувствует жар тела мужчины. Любуется его красивым, властным лицом, с неожиданной для себя нежностью заглядывает в стального цвета глаза, непривычно теплые сейчас. Вольфганг, встав на постели на коленях, наклоняется, сжимает крепкие ягодицы юноши, скользит руками вниз, оглаживая бедра, затем снова пробегается кончиками пальцев по внутренней стороне. Доминик всхлипывает, комкает в пальцах шелковую простынь, сгибает ноги в коленях и разводит их в стороны. Он дышит через раз, сердце бьется все быстрей. Альфа одним рывком оказывается между его ног, продолжая гладить внутреннюю поверхность и сразу заглатывая до основания полувставший член. Омега подается бедрами вперед, толкаясь в глубину жаркого рта. Вольфганг соскальзывает одной рукой на ягодицу, подбираясь пальцами к судорожно сжимающемуся колечку мышц, второй мнет яички, заставляя омегу застонать. Доминик уже влажный. Он хочет своего альфу — сердце выпрыгивает из груди, с каждым вдохом он вбирает все меньше ставшего огненным воздуха, его дырочка отчаянно пульсирует, требуя проникновения. Юноша, запрокидывая голову и постанывая, подается то назад — на разрабатывающее его пальцы, то вперед — проталкивая поглубже член. Яички омеги в пальцах Вольфганга поджимаются, и Доминик изливается ему в рот со сладостным стоном. Альфа отстраняется, сглатывает и вытирает рот рукой. Опускается на кровать рядом с тяжело дышащим юношей и широко улыбается, глядя в его блестящие глаза. Раскрасневшийся, растрепанный, с горящим взглядом, он наконец-то кажется живым. Отдышавшись, омега приподнимается на локте, мягко целует Вольфганга и накрывает его член узкой ладонью, приглашая продолжить… Разморенный, заласканный, зацелованный Доминик, уткнувшись в шею обнимающего его мужа и вдыхая его терпкий, безумно привлекательный запах сильного альфы, впервые за долгое время почувствовал себя… Счастливым?

***

Звонок мобильного телефона вырвал Доминика из объятий сна и Вольфганга. Накинув брошенную на кресле рубашку альфы, юноша выскользнул в коридор и ответил на входящий вызов. — Мистер Хольц, — зазвучал в трубке смутно знакомый голос, — это Билл, медбрат, которой присматривает за Эшли Норингтоном. Вы просили сообщить, если что-то изменится. Только что объявился родственник. У омеги все внутри похолодело от этой новости. Как он будет отвоевывать ребенка у родных? — Задержите его, я сейчас подъеду, — выдохнул юноша в трубку, ринувшись назад в спальню и оттуда в гардеробную. Впрыгнул в первые попавшиеся джинсы на голое тело, натянул свитер, перепутав перед и зад, набросил пальто и побежал вниз, застегиваясь на ходу. Чуть не выломал молнию на сапогах. Доминик до упора вдавливал в пол педаль газа, потеющие руки соскальзывали с руля, сердце стучало в висках, от паники не хватало дыхания. Надо успеть, поймать, переубедить, предложить деньги. Он никому, никому не отдаст своего ребенка! До больницы юноша добрался за рекордные двадцать минут. Бросил машину прямо напротив входа, взлетел по ступеням, в дверях налетев на высокого блондинистого альфу. Препираться с ним не было времени, Доминик восстановил равновесие и кинулся к стойке регистратуры. Бета Билл ждал поджидал его возле нее. Увидев подбегающего к нему взъерошенного, запыхавшегося омегу, медбрат лишь улыбнулся. — Не переживайте, он не будет претендовать на право опеки. Доминик затормозил, согнулся и выдохнул, вознося хвалу всем богам, которых он знал. У него не будут отнимать его малыша. Значит, осталось подождать всего девять дней, и он будет его. Всего девять дней!

***

Ровно неделю спустя Доминик проснулся среди ночи от охватившего его сквозь сон гнетущего беспокойства. Выбрался из-под тяжелой руки Вольфганга, глубоко подышал. Через минуту зазвонил его мобильник. Еще не взяв телефон, омега знал, кто ему звонит и что скажет. Словно в трансе он принял вызов. — Мистер Хольц? .. Эшли Норингтон вышел из комы.