Шелковый веер со стальными спицами

Горо плохо спал всю ночь. Ни умелые ласки всех троих якко, ни горячая ванна, ни медитация не могли унять обиду, которая, несмотря на все усилия, все-таки пустила ростки в его душе, прижилась, политая презрением, и разрослась, как хищный плющ. Стоило смежить веки, как он видел Сойку. Веселую. Она перебирала крошечными ножками по белоснежному песку садовой дорожки, и одежды ее развевались на легком ветру, как паруса. Или кружилась и кружилась, взмахивая веером, а на волосы ей сакура сыпала розовые лепестки. Или она бывала задумчива, перебирая струны сямисэна (что-то вроде лютни – прим. авт.). Но заканчивалось все всегда одинаково: в темных глазах возлюбленной вспыхивала ненависть столь ослепительная, что от нее становилось больно где-то в груди, а с тонких губ ее слетали совершенно немыслимые, незаслуженные, несправедливые слова. Горо просыпался, утыкался в плечо спящей рядом Ии, снова закрывал глаза, и все повторялось сначала. Наконец, не выдержав, он вышел в сад, наслаждаясь предутренней прохладой, зачерпнул росы с влажной листвы, омыл лицо и глубоко вздохнул. - За что? – тихо спросил он у ночной странницы, бледно светившей с небосклона. – За что он всю жизнь ненавидит меня? Сойку всегда держала себя в руках, не привечала, но и не оскорбляла, не переступала определенной черты. А он… Постояв еще несколько минут, Такэда немного пришел в себя, а потом вернулся в дом. Если Сойку не придет проводить его, то… не будет он больше насиловать ее. Пусть себе. Будут жить, как все – от долга к долгу. Обещания, все, что дал в Кругу Истины, он сдержит. Честь для воина важнее жизни. *** Северные ворота были открыты с самого утра. Еще до рассвета на главной площади столицы торговцы расставляли свои столики, люд победнее занимал места заранее, сновали пестрые мотыльки-якко, возводился помост для Истинных, которые должны были воодушевить воинов, отбывающих на границу. Горо еще раз проверил сбрую обоих коней, оружие и припасы, раздал последние указания грустным якко, остававшимся на хозяйстве, поклонился пришедшему с последним напутствием Мастеру. - Горо, - сказал Учитель. – Я не буду говорить тебе, чтобы ты был отважен – не хочу оскорблять тебя подозрением в трусости, не буду просить быть осторожным – все в ведении Великого, не буду желать скорейшего возвращения – воину не пристало бежать от врага и жаждать оказаться дома, под теплым боком якко. Скажу лишь – возвращайся, не утратив ни чести, ни жажды жить. - Спасибо, Учитель. Хочу попросить вас… - Знаю. Я присмотрю, чтобы с твоей Сойку ничего не случилось. И еще у меня есть подарок для тебя, - он тихо, мелодично засвистел, и на руку ему спланировал сокол. – Вот. Это Казуо, он очень умный. Пиши хоть иногда. Горо не сдержался, и обнял старого Мастера, заменившего ему отца. - Я вернусь, - пообещал он. – Не запятнав чести. - Я верю тебе. Прощай. Я не пойду на площадь, ты уж прости старика. Горо крепко сжал его плечо, отпустил сокола и вскочил на коня. Якко остались в доме – провожать от порога могли только жена и Учитель. Тронув поводья, он шагом двинулся к площади. На сердце было тяжело. Из переулков стали появляться другие воины отряда, приветствовавшие его кивком или взмахом руки, якко, высунувшиеся из окон, бросали им под ноги цветы, что-то кричали, но Горо их не слышал. Он держал кабуто подмышкой, не желая лишать себя надежды, а своенравную возлюбленную – возможности. - Эй, Горо, - крикнул молодой бусие на каурой невысокой лошадке. Такэда придержал жеребца и чуть склонил голову: - Здравствуй, Ичи. - Тебя, говорят, можно поздравить? - Поздравишь, когда вернемся целыми и невредимыми, не стоит гневить Великого. - Как скажешь, - усмехнулся тот. – На свадьбу-то позовешь? - Если Великий даст, то осенью на ней будет весь город. - Ну, смотри, Горо. А все-таки ты молодец, - Ичи хлопнул его по плечу. – Рядом с таким счастливчиком и воевать не страшно, верно? - Тебе виднее, друг мой. Так, разговаривая ни о чем, они достигли большой круглой площади, на которой яблоку негде было упасть. Все пространство, кроме небольшого квадрата в самом центре, где строились войска, разбитые на десятки, было заполнено жадной до зрелищ толпой. Воины по одному проезжали мимо высокого помоста, на котором стояли Истинные, красуясь и расточая улыбки. Горо нашел глазами единственное темное пятно в их пестрой толпе и успокоился – Сойку здесь. Он увидит ее еще раз перед долгой разлукой. Якко, которую Горо постоянно видел рядом со своей избранницей, отошла от края, перестав что-то высматривать вдалеке, и склонилась к уху своей госпожи. Сойку быстро подошла к самому краю. В руках она держала небольшой конверт, а глаза ее, прекрасные, темные, были тревожны. Горо подъехал ближе, чуть придержав коня, и госпожа Сугияра, быстро отдав веер и зонтик верной якко, ухватилась за его шлем. - Вы передумали, моя прекрасная? – тихо спросил он, кляня себя за дрогнувший голос. - Я не говорила, что не приду, - неожиданно мягко сказала Сойку. – Возьмите письмо. И давайте сюда свой шлем. Горо спрятал послание на груди и отдал ей кабуто. Помост был достаточно высоким, и глаза их были почти на одном уровне. - Попробуйте только оставить меня безутешной вдовой, - уже в своей обычной манере прошептала Сойку, водружая тяжелый шлем на голову своего рыцаря и украшая его цветами. – Я вас и на том свете достану. - Вы будете безутешны? Только ради этих слов стоит умереть, моя нежная. Спасибо тебе. - Постарайтесь ничего не натворить… господин Такэда. - В этом мире вы не сможете мне помочь, а потому я буду вдвойне осторожен, моя госпожа. - Сделайте одолжение. - Я буду писать. У меня есть сокол. Отвечайте хоть иногда, прошу вас. - Посмотрим. Мне еще нужно научиться гнать сакэ, так что ничего не могу сказать наверняка. Горо рассмеялся, оценив шутку, и прижал ее ладонь к своим губам. - Я тебя люблю. - Повторишь это, когда вернешься. Езжай, а то за тобой уже очередь собралась. Горо еще раз сжал ее ладонь и пустил коня галопом – жизнь налаживалась.