Опьянение (Intoxication)

* * * Пока я обдумываю свой успех с Дафной, у меня просыпается страшное желание, чтобы мой отец, ну или хотя бы крёстный отец, или, на худой конец, Ремус, был жив. Я не мог не сравнивать мой успех с тем, как моя мать сдалась под настойчивыми ухаживаниями моего отца и начала с ним встречаться. "Будь настойчив" говорили мне все. Хочется думать, что я хорошо выполнил этот совет. Никогда бы не подумал, что могу быть настолько упорным, но я был сильно мотивирован завоевать девушку моей мечты. Надо было проигнорировать все её комментарии насчет "перестань быть жутким". Были сомнения, когда я только придумал этот способ, но потом стало яснее некуда, что Дафна и я созданы друг для друга, предназначены судьбой и т.д. У меня был только один способ хорошенько влюбить девушку в себя: последовать примеру своего отца. Сначала это казалось бессмысленным, но потом я понял: всё дело в преданности! Её нужно доказать. Нужно показать, что ты будешь хранить верность во что бы то ни стало, даже выставить напоказ отчаяние (что ты ничто без нее). Так было со мной: я не смог бы перестать думать о Дафне, даже если бы захотел. А еще было важно хранить это в секрете, если все пошло бы не так. Для моей репутации не было ничего более разрушительного, чем если бы все узнали, что девушка отвергла меня еще до того, как я предложил ей встречаться. Я ожидал, что Дафна разок-другой проговориться. Поэтому я молчал. Но я был очень, очень удивлен, когда я всё-таки ничего подозрительного не услышал. Я был вдвойне удивлен, когда двое слизеренцев меня в уголке зажали. И поражен я был потому, что раньше бдительности не терял. Я всегда был осторожен рядом с ними, потому что знал, что кое-кто из их родителей были Пожирателями Смерти, а потому был уверен, что хотя бы пара человек затаили на меня обиду. Вот что мне нужно вписать в свой ежедневник. Нужно быть бдительным, даже когда ты влюблен. — Эй, алкаш, — окликает Грегори Гойл, угрожающе похрустывая костяшками пальцев. Я оборачиваюсь. Я в пустом классе, отбой был уже давно, да и нахожусь я у дальней от двери стены. Гойл и Теодор Нотт стоят за мной. Места почетного караула у двери заняли Малькольм Беддок, смуглый коренастый парень, и Дилан Уркхарт, бывший когда-то квиддичным капитаном слизеринской команды. И эти круглые дебилы стоят прямо в дверном проёме, одним глазом поглядывая внутрь, другим — в коридор. Они меня окружили. У всех палочки наготове. — Хай, тупоголовый, — отвечаю я, приветствуя Гойла. — Что случилось? Ты потерялся, ища туалет? Ну так вот тебе подсказка: это класс. Об этом можно догадаться по партам. — Поттер, заткнись на секундочку и послушай, — приказным тоном просит Беддок. — Мы здесь не для того собрались, чтобы тебе трепку задать. В моем голосе появляются рычащие нотки: — Вероятно, вы меня разыгрываете. Насколько я знаю, для того, чтобы НЕ избивать меня, не требуются четыре парня с четырьмя палочками наизготовку. — Да как сказать, — Беддок отвечает. — У тебя особенная репутация. Это просто маленькая предосторожность. — Репутация? — Не особо любящего слизеринцев человека, — поясняет Уркхарт от дверей. Я ухмыляюсь и сдерживаю смешок, когда их руки дернулись, крепче сжимая палочки. — И это заслуживает аж четырех из вас? Могу сказать, что разочаровываюсь в них, когда Нотт открывает рот. Он вообще редко говорит что-то разумное. — Я бы предпочел шестерых, — произносит он самым что ни на есть будничным тоном, — но сложно передвигаться по замку с такой большой компанией, а МакГонагалл как раз только и ищет причину для нашего исключения. — Если так, то я польщен, — отвечаю. — Мне кажется, что вы меня переоценивайте, но я был бы счастлив доказать вам, что ошибаюсь... — Мы здесь не для драки. Беддок кивает, подтверждая. — Мы просто хотим поговорить. Нет никакой нужды в насилии. — Уверены? Я до ужаса люблю это дело, да и поговаривают, что в нем я неплох. Кстати, Уркхарт, если вспоминать об этом, то разве не я убил твоего отца месяца так четыре назад? Боюсь, что не могу вписать в свои заслуги твоего отца, Нотт: слышал, он покончил с собой в ту же ночь. И как твоя мать перенесла это? — Просто выслушай, Поттер, — просит Нотт, вероятно лишь для того чтобы отвлечь меня от расковыривания еще кровоточащей раны. — Кое-кто видел, что ты был... — М-м-м? — чувствую мягкую пульсацию моей палочки с пером феникса в правом рукаве своей мантии, и ощущаю, как Старшая палочка подрагивает в левом. Я знаю, что палочка, имеющая свою волю, умеет предчувствовать скорый бой. У них на это развита интуиция. Нотт кивнул: — Не знаю, что ты там думаешь о Гринграсс... Перебиваю: — Знаешь, что я нахожу невыносимым? Повисает долгая пауза вплоть до того момента, как Беддок спрашивает за всех: — Что же? — Когда слизеринцы наставляют на меня палочки. Мои слова потрясающе звучат в полнейшей тишине. Слишком прекрасно, если быть честным. Надо намекнуть им, что можно продолжать. — И все-таки, что насчет Гринграсс? Нотт, похоже, немного не в себе, и потому Гойл с поражающей дальновидностью для парня, чей мозг еще при рождении был извлечен для трансплантации, отвечает за него: — Я видел, как ты говорил с ней недавно. — Это преступление? — Может им стать, — откликается Беддок. — Мы в курсе, как сильно ты ненавидишь Слизерин, Поттер. Но не все мы, в отличие от того, что ты слышал, ненавидим тебя в ответ, однако опасаться тебя это не мешает. — И Гринграсс — слизеринка, — добавляет Гойл. — Что бросается в глаза, — подтверждаю. — А значит, ты ее ненавидишь, — снова добавляет Гойл. — А. — Поэтому мы считаем, что ты собираешься ей навредить. — Благодарю за твою доброту, Гойл. Я совсем бы не разобрался без твоего пояснения. Уркхарт покидает свой пост у двери и делает шаг в класс. — Поэтому мы здесь, Поттер. Заключим сделку: ты держишься от Гринграсс подальше, а мы оставляем тебя в покое до конца года. — Целый год? — Да. — Правильно ли я понимаю, что мне предлагается улыбнуться и забыть о восьми предыдущих нападениях в этом же году? — Восьми? — Нотт поднимает бровь. — Как сказать, была парочка случаев, когда ваш факультет поймал меня со спущенными штанами в прямом и переносном смысле. И это я просто так забыть не могу. Это и есть ваша сделка? Да, это и есть наша сделка, — подтверждает Гойл. Есть так много шуточек, которые можно провернуть с Гойлом до того, как он станет таким жалким, что само "подшучивание станет восприниматься как избивание ногами хаффлпаффца. В этот раз у меня нет времени, я спрашиваю лидера в лоб. — Нотт, твоя идея? — Нет, — и он не врет. Или, если он все-таки врет, то он — прекрасный лжец, если даже я не могу раскусить его со всеми своими навыками пассивной легименции. Киваю. — Так кто до этого додумался? Уркхакр поднимает свою руку очень медленно. — Это было моей идеей. — Впечатлен, что ты нашел храбрость взять на себя ответственность. Уркхарт делает еще один шаг вперед. — Я не боюсь тебя, Поттер. Улыбаюсь ему: — Правильно ли я расслышал? Из того, что ты говоришь, есть простой и сложный путь, и что ты, получается, предпочитаешь пойти по легкому пути ради нас всех? Ему потребовалось пара секунд на размышление, но все-таки он кивает. — Отлично, — говорю. — Это кажется мне разумным. И вот, что мы сделаем. Я хочу знать, кто еще в курсе обо мне и Дафне. И у нас есть два пути получения мною информации от вас четверых: простой и трудный, — маниакально улыбаюсь и знаю, что это заставит их понервничать. — В отличие от вас, мне все равно, каким из способов она мне достанется. Так что? Расскажете мне? Глаза Нотта потемнели. Уркхарт, дверь. А Уркхарт так и не сдвинулся с места. — Ты нас разыгрываешь, Поттер? Твоя палочка под мантией. Мне кажется, эта мысль не так уж хороша. — Нет. Лицо Уркхарта только начинает показывать намек на облегчение, в то время как Нотт замечает легкое движение в моем рукаве и начинает действовать сам. К несчастью, он не настолько быстр, чтобы предотвратить выхватывание обеих моих палочек. С правой палочки успевает сорваться парочка простеньких заклятий до того, как левая вообще начинает колдовать, но никто из слизеринцев даже не успел подготовится. Старшая палочка вспыхнула, и входная дверь захлопнулась и заперлась сама собой. Выпускаю еще парочку заклинаний, и оба направлены на Нотта, пока другая палочка колдует расширенное заклинание звукоизоляции. Нотт блокирует их все и взмахивает своей палочкой. Красный луч — парализующее, конечно же, летит прямо в меня. Теодор хорошо прицеливается, но я быстро передвигаюсь и сейчас сокращаю дистанцию между собой и Гойлом. Ударяю его в упор слабеньким заклинанием-дубинкой, и его нос ломается с пренеприятнейшим хрустом. Он падает, кровь хлещет. Его я замораживаю Парализующим, не оборачиваясь, с помощью Старшей палочки, в то же время оборачиваясь, чтобы Нотт и Уркхарт оставались у меня в поле зрения. Обмениваюсь шквалом заклинаний с остальными тремя слизеринцами. Беддоку удалось пробраться ко мне за спину, поэтому левой рукой я обороняюсь, а правой — нападаю. Честно говоря, это не очень-то честно с моей стороны, но я очень разозлился на этих прекрасных слизеринцев за их дерзость и поэтому решил проучить их. И только через несколько минут проклятий и их отражений у нас наконец-то наступает пауза. — Слушай, Поттер! — кричит Беддок. — Все не должно было так получиться! — А я говорил вам, — отвечаю, — что терпеть не могу, когда слизеринцы тычут в меня палочками. Ты прав, все должно было сложится по-другому, но вот вы моего намека не поняли. — Не все слизеринцы плохие! — кричит мне Беддок, отражая проклятье. Наклоняю голову набок: — Ты, конечно, прав. Некоторые — полнейший идиоты. Сложно быть злым, когда ты туп, — пинаю Гойла в бок, чтобы ярче обозначить свою точку зрения. Беддок только качает головой: — Поттер, что нужно сделать, чтобы ты остановился? — Просто опустить ваши палочки, Малькольм, — произношу мягко. — Это, о чем я прошу. И похоже, тот всерьез задумывается над моим предложением. Нотт яростно качает головой, пытаясь предупредить парня, что доверять мне нельзя. Но Беддок моложе, и он совсем не понимает всей вражды между факультетами. Он бросает свою палочку на пол. — Вот. Теперь мы можем поговорить как цивилизо... В него врезается мое парализующее, он отлетает, ударяется об стенку с глухим звуком. — Он был прав, — рапортую Нотту и Уркхарту. — Существуют хорошие слизеринцы. Мертвые. — Дилан, — тихо произносит Нотт, — попытайся открыть дверь или хотя бы снять Заглушающие чары или что он там поставил... Уркхарт кивает и начинает шептать что-то себе под нос, шепча формулы и диагностируя. Смеюсь: — Что? Что с тобой, Нотт? Заглушающие чары не действуют на площади. Они не могут заблокировать звук в целом классе, только заткнуть твой рот. Нотт молчит. Он в превосходной дуэльной позе, что намекает о том, что с этим искусством он хорошо знаком. Не могу не отметить, что дуэлянт он отменный. И, честно говоря, намного лучше Рона, и просто на голову выше Гермионы, которая, простая душа, едва помнит о том, что во время боя нужно держать палочку. Нотт мне кажется довольно интересным. Не в том же смысле, как Дафна, конечно же, но я начинаю задумываться, что было бы, если я выбрал Слизерин. Стал бы Нотт моим лучшим другом? Пошел б он против своего отца, чтобы помочь мне? Я дорого плачу за то, что отвлекся. Уркхарт успешно расправился с дверью. И поскольку класс больше не герметичен, звук, словно ветер, врывается во все щели, чтобы восстановить равновесие. — Идиот! — восклицаю я, когда понимаю, что Уркхарт натворил. Впрочем, это я про себя, а не про него. Концентрация у меня ни к черту. До того, как Уркхарт открывает дверь, я накладываю еще одно запирающее заклинание на нее, а из моей левой, двадцатидюймовой, палочки вырывается огненный хлыст, который щелкает у парня под ногами. Это заставляет Уркхарта отскочить от двери. — Думай, что творишь, Поттер, — осаждает меня Нотт. — Это может обернуться для тебя исключением. — Не думаю. Твое слово против моего, Нотт. С одной стороны — Теодор Нотт, тихий и недружелюбный, сын осужденного Пожирателя Смерти, который, не выдержав позора, закончил жизнь самоубийством... А с другой — Гарри Поттер, одинокий, но талантливый, постоянно попадающий в трудности, но все равно храбрый; староста, Мальчик-Который-Выжил, Победитель Волдеморта. Кто тебе поверит? Желваки Нотта напрягаются, и он отправляет свое первое заклинание так быстро, что движение практически невозможно заметить. Оно разбивается серебристыми искрами о край моего щита, но второе проскальзывает за него и ударяет меня в плечо, разворачивая. В ответ я взмахиваю собственной палочкой, посылая проклятье. — Вексо! В слух произношу только для того чтобы отвлечь Нотта и Уркхарта. Старшая палочка не дремлет, и в перерывах между блоком чужих проклятий и посылом в ответ своих, она оживляет с десяток парт. Все эти парты галопом несутся на Уркхарта и погребают его под собой. Их вес удерживает его достаточно долго, чтобы я смог бросить в его сторону "Экспелиармус" и "Остолбеней!" Остались только мы с Ноттом, и у меня нет никакого желания обходится с ним так же мягко, как с тремя его друзьями. В отличие от Нотта, эти трое сразу родились гадами. Нотт же умный и должен лучше понимать ситуацию. Он мог бы быть своеобразным, но порядочным человеком, если бы вырос в другой семье, но он выбрал зло, не воспротивишись выбору Сортировочной Шляпы. Нотт выстреливает чем-то, что заставляет кровь вскипать, но его заклинание потухает, даже не достигнув цели, и мне не приходится избегать его. Я же, в свою очередь, посылаю в него синий луч, который раздробит кости. Если, конечно, попадет. Он его узнает и блокирует, а после отвечает чем-то незнакомым мне. В последний миг заклятие распадается на три, и все лучи летят в разные стороны. Никогда подобного не видел, и поэтому не уворачиваюсь. Они попадают мне в плечо, голень и подбородок и оставляет глубокие раны. Я задыхаюсь об боли, но вместе с тем благодарю ту счастливую звезду, под которой родился, что луч, ударивший меня в подбородок, не попал на два дюйма ниже. К тому времени, как я исцеляю себя, Нотт использовал свое преимущество, чтобы занять более выгодной положение, и оно прямо перед дверью. Он опять пытается открыть ее. Я не собираюсь дать ему сбежать. — Круцио! Непростительное врезается в спину Нотта, как только он поворачивается, чтобы открыть дверь. Он падает на пол. Его руки и ноги подтянулись к груди, и он кричит в агонии целых семь секунд, пока я не снимаю проклятие. Проклятье Круциатус очень интересное. Его не с чем сравнить в мире магглов: там ничего не взывает подобной боли. Вероятно, самовозгорание ближе всего. Я говорю, что это интересно, потому что чем дольше его применять, тем оно эффективнее. На "первом уровне", как я его называю, если, например, использовать его всего секунду, то вам будет, конечно, очень больно, но последствий никаких. После дозировки в четыре секунды фантомные боли во всем теле будут преследовать вас весь день. Семь секунд можно назвать своеобразным "порогом". Если проклятье будет длиться дольше, то вы рискуете тем, что подобные боли станут постоянными. Я подвергался Круциатусу несколько раз и никогда действие заклятие не было дольше двенадцати секунд, однако мое колено болит при всякой смене погоды и из-за него мне трудно спать по ночам. На двенадцати секундах человек полностью теряет контроль на своим телом. Точка потери дееспособности. Если вам нужно срочно сразить кого-то в бою, колдуйте Круциатус пока не почувствуете запашок. Тогда точно нет ни единого шанса, что ваш оппонент сможет в течение ближайшего часа держать в руках палочку. В двадцать две секунды человек теряет сознание. В двадцать шесть - умирает. Да, Круциатус смертелен. А как же родители Невилла, спросите вы? Авроры. Натренерованные на сопротивление проклятьям. Никогда не уступать, никогда не сдаваться. Нотт же противостоять проклятьям не приучен. Это очевидно по тому, как он хнычет на полу. Чувствует откат от Круциатуса. Должен быстро разговориться. Я сажусь рядом с ним на колени и забираю его волшебную палочку. — Как себя чувствуешь, Нотт? Тот ничего не отвечает, просто пялясь в потолок. — Не очень-то вежливо с твоей стороны, — укоряю. — А не убьет ли тебя твоя невоспитанность? Он награждает меня полным сарказма взглядом. Я смеюсь, тут же осознав все. — О, Мерлин. Ты действительно думаешь... — Так ты меня убить хочешь? — наконец-то откликается он. — Пожалуйста, давай побыстрее. Я не собираюсь тебя убивать, — объясняю, как маленькому ребенку. — Как только ты ответишь на мой вопрос, я тебя отпущу. — Я ведь молчать об этом не буду, Поттер. Ты сейчас меня прикончишь, знаю, так что давай покончим со всем этим, а? Он вынуждает меня повторяться: — Не собираюсь я тебя убивать. Ответь на мой вопрос, пожалуйста. Уркхарт врал, говоря, что сам продумал эту операцию? — Пошел на хуй. — Спасибо, но я предпочитаю девушек. Уркхарт лгал? Нотт снова лежит и молчит. Он выглядит более уставшим, чем я когда-либо его видел. Под его глазами появились огромным мешки. Задумываюсь на секунду. — Знаешь, Нотт, все может пойти либо по легкому пути, либо по сложному. Я лгал. Мне все-таки по душе легкий путь, поскольку так ора меньше. Не навижу ор, ты же знаешь. Нотт плюет мне в лицо. Я не должен выставлять свой гнев напоказ. Урок первый в практике пыток: ваш пленник должен чувствовать, что он в более отчаянном положении, чем вы. Нотт знает, что должно пройти еще около шести часов, прежде чем кто-нибудь заметит наше исчезновение. Я же могу подвести его к грани безумия и обратно за двадцать две секунды. Шансы, конечно, малы, но он действительно думает, что умрет. Он уже с этим смирился — это видно по его глазам. Он пытается спровоцировать меня, чтобы я продержал проклятье дольше двадцати двух секунд и подарил ему блаженное забытие, а там и спокойную смерть. А вот чего Нотт не знает, так это того, что я тренировался в этом проклятье, когда его накладывали на меня. Я понимаю его надежду и знаю, как ее разрушить. Действие Круциатуса не суммируется. То есть, если вы сколдуете его на меня три раза по десять секунд, то я буду так же близок к смерти, как и до встречи с вами. Повторное применение, конечно, сильнее и болезненнее, потому что вы уже начинаете предвидеть, что сейчас будет больно. Чего Нотт не знает, так это того, что мне совершенно не нужно, чтобы остались какие-то следы его пыток. А значит — ничего больше семи секунд. — Круцио! Нотт застывает, как доска, и открывает рот, чтобы закричать, но не успевает. Я снимаю проклятие и все снова в порядке. — Круцио! В этот раз он успевает закричать, но все заканчивается быстрее, чем он успевает глазом моргнуть. Жду секунд пять, прежде чем снова наложить проклятие. Мы повторяем этот цикл раза три. — Достаточно? — интересуюсь. Нотт кивает: он готов. Как я и говорил, боль от Круциатуса зависит от веры. Он рушит только лучшее и физически ломает остальное. А теперь он расскажет все сам. — Уркхарт лгал? Нотт отрицательно качает головой. — Его идея, — хрипит. — Кто еще знает, что я верчусь вокруг Дафны? — Все слизеринцы... — Круцио! Нотт корчится секунды три. — Будешь и дальше лгать мне? Уверен, ты знаешь, что я отвечу на это. — Н-нет. — Что "нет"? — Больше никакой лжи. — Кто еще знает? — Никто,— бинго! Правду говорит. — Я видел тебя и Дафну недавно. Сказал Уркхарту, поскольку знал, что она ему нравится. Больше никому.Уркхарт просто защищал ту, которая ему нравится. Пытался защитить ее от других парней... Хм-м-м... — А Дафна знает, что ты знаешь? — Нет. — Кто-нибудь знает, что вы улизнули сегодня ночью? — Нет. Я улыбаюсь. — Видишь. Разве это не просто? — Убей меня. Какой храбрый мальчик. — Помнишь Локхарта? — он кивает, и я продолжаю. — Так вот, а ты помнишь, как он говорил, что я просто хотел подражать ему, использовать свою славу? А помнишь, как вы с Малфоем насмехались над этим, как вы постаянно повторяли, что я такой же, как и он? Нотт ме-е-едленно кивает. — Итак, говоря об этом: я совершенно не имею с ним ничего общего. Кроме одной вещи. Мы оба потрясающе владеем стирающими память чарами. Нотт все понимает, только сказать ничего не может, потому что уже теряет сознание от моего оглушающего заклятья.