Седьмые сыны

Уилл заснул почти сразу, едва только пристегнулся и привалился к спинке сиденья. Попытался сначала сморгнуть сонливость, спрятал лицо в ладонях на несколько секунд, да так и не открыл глаз. Руки уронил на колени и по-птичьи пристроил голову на плечо, расслабленно обвиснув на ремне. Нормальный, глубокий сон, совершенно обыкновенно-человеческий. Спящие создания, будь то люди или животные, умиротворяли. Ганнибал вел машину, не торопясь. Небо на горизонте наливалось иссиня-серым, тучи опускались к земле, словно стадо грузных, утомленных животных. Он уже чувствовал только зарождающийся тонкий тревожный запах озона. К вечеру будет гроза. Уилл открыл глаза, когда они подъехали к дому. Проснулся сразу, как кот, поднял голову и посмотрел в окно совершенно ясным взглядом. - Я приготовлю завтрак, потом у меня пациентка, - Ганнибал чопорно поджал губы. – Ее я принимаю дома. - И ты этому явно не рад. За что такие почести? – Уилл повернул к нему голову. Солнце позолотило медные точки на его светлой радужке, он поморщился и прикрыл глаза. - Таково было ее условие, и, разумеется, это стоило ей особого тарифа, - произнес Ганнибал прохладно. – Вероятно, сегодня будет наша последняя сессия, я передам ее другому терапевту. Уилл хмыкнул и выбрался из машины. Он не стал расспрашивать о пациентке, вместо этого он подождал, пока Ганнибал выйдет вслед за ним, и произнес, чуть запнувшись: - Я могу тебя о чем-то попросить? Это касается завтрака. - Разумеется. - Можно мне ромашку и яичницу с беконом? Без специй, без трав, можно только с солью? Ганнибал хотел что-то сказать, но Уилл его перебил. Неловко запустив руку в волосы, он продолжил: - Мне почему-то стало трудно есть что-то замысловатое. Извини… Кусок в горло не лезет, если только это не что-нибудь запредельно простое. Ганнибал отпер дверь и пропустил Уилла вперед. Тот постарался пройти побыстрее, неловко проскочил в прихожую, словно стесняясь того, что занимает столько места. - Разумеется, Уилл. Я приготовлю тебе без масла, чтобы, ну знаешь, не усложнять, - голос Ганнибала был насмешлив. «И об этом мы тоже поговорим». Завтракали они в тишине. Слишком обширную тему надо было обсудить, чтобы начинать разговор сейчас. Любые другие темы для разговора звучали бы фальшиво. Ганнибал чувствовал, как Уилл постепенно зреет, примиряясь с мыслью о том, что ему придется объяснить действительно многое. Само собой, если это было нечто, с чем он мог бы справиться сам, Уилл бы и слова из себя не выцедил, но сейчас Ганнибал ощущал его растерянность. Вопрос о доверии между ними был очень спорным, но иногда жизнь поворачивалась так, что единственный человек, к которому ты можешь обратиться – это тот, которому ты меньше всего доверяешь. Уилл ел яичницу молча. Оранжевый желток растекся по тарелке, он аккуратно подбирал его ломтиком бекона. Ромашка в прозрачной чашке золотилась и пахла покоем, чужими заботливыми руками, поправляющими одеяло, и крепким покойным сном. - Побудь, пожалуйста, на втором этаже. Там книги, бери любые, - Ганнибал собрал посуду. – Я освобожусь часа через два, но могу и задержаться. Уилл, уже поднимающийся по лестнице, вдруг обернулся: - Я не думал, что скажу это… - он помолчал секунду. – Но кроме тебя мне помочь некому. Не дожидаясь ответа, он побрел на второй этаж. Ганнибал смотрел на его опущенные плечи – рубашка измялась на спине от сидения в машине – на то, с каким трудом он переставляет ноги, словно движется сквозь густую массу, как во сне, и нечто неприятное царапнуло его изнутри. Мелодичный старомодный перезвон дверного звонка прервал его наблюдения. - Проходите, Жаклин, - Ганнибал распахнул дверь, посторонившись. – Добрый день. - Джеки, доктор Лектер, Джеки, - улыбаясь ласково и игриво, женщина шагнула в дом, покачиваясь на тонких, как спицы, шпильках. Ганнибал проводил взглядом алые туфли на чудовищной высоты скрытой платформе. Подобная обувь вызывала у него неизменные ассоциации с «лотосовыми ножками» красавиц старого Китая. «Гибкая, как ива, гнется, как тростник». Определенно, мертвый китайский эссеист, воспевающий пятьдесят восемь видов увечий женских ног, восстань он из праха, возрадовался бы, глядя на подобную обувь. Маленькая Жаклин Катракис прилежно гнулась и покачивалась, переступая с очаровательной неуклюжестью, словно новорожденный жеребенок. Слабая, неловкая, сама воплощенная женственность. Сухое, старое мясо под глянцевой кожей. Потасканная кокетка, уверенная в том, что для нее жизнь листает календарь в обратном направлении, в пятьдесят два года по-прежнему пыталась извлечь из прокуренного горла серебристые звуки смеха-колокольчика, кукольно поджимала губки, прекрасно зная, что морщинки не соберутся вокруг нежных розовых лепестков. Когда-то она была невозможно хороша, словно актриса старого немого кино. Огромные синие глаза и вьющиеся тяжелые локоны, темный венец из кружевных кос и цветов – свадебное фото, поставленное Жаклин в мессенджере, в котором Ганнибал иногда назначал ей время сессий, когда ему особенно не хотелось слушать ее щебет. Ошеломительное состояние мужа – грека, чья семья веками экспортировала оливковое масло и шелковое руно – позволяло Жаклин весьма эффективно воевать с возрастом, но дурной вкус необразованной девчонки из глухой американской глубинки, за годы сосуществования с роскошью так и не выкристаллизовавшийся в нечто более утонченное, не оставлял ей никаких шансов вызревать красиво. Она думала, что победила возраст, что так же хороша, как и в тридцать, но на деле лишь в каждом штрихе ее лишенного даже мимических морщинок лица, в каждом ее наряде, в каждом отсутствующем сантиметре юбки и присутствующем сантиметре шпильки читался лишь дикий, панический ужас перед цифрой «пятьдесят два». Ганнибал знал много прекрасных, действительно чарующих женщин, перешагнувших эту не такую уж и значительную цифру, и многие из них были гораздо менее обеспеченными, чем Жаклин – жаль, что хороший вкус не купишь. Она думала, что ее охарактеризовало бы слово «свежесть», но на самом деле гораздо более точной характеристикой стало бы слово «пошлость». Устроившись в кресле, она достала из серебряного портсигара тонкую душистую пахитоску и застыла, ожидая, когда Ганнибал подаст ей подкурить. Нога на ногу, будто случайно заломившийся край узкой атласной юбки с гипюровой оторочкой, голый выкат золотистого загорелого бедра. Ганнибал опустился в кресло напротив нее, сложил руки замком на коленях: - Вы ведь знаете, Джеки, курение не приветствуется. - Ох, Ганнибал, - медовая улыбка тронула губы. – Я бы с радостью, но это мука, сущая мука! – Жаклин повела головой и посмотрела боком, словно птичка. – Хотите, я компенсирую вам моральный ущерб и химчистку ваших… эээ, ваших занавесочек? – она расхохоталась грудным смехом. Ах, милая-милая смешная жеманница. Звериная ярость смазала кроткий, вежливый ответ, и Ганнибал лишь приподнял уголки губ в безразличной улыбке. - Я сделаю вам кофе. Выходя из кабинета, он услышал щелчок зажигалки. Жаклин Катракис была его самой богатой клиенткой. И совершенно без зазрения совести он выставил ей такой ценник, коего удостаивались лишь самые проблемные пациенты. Главная проблема Жаклин заключалась в том, что она понятия не имела, зачем люди ходят к психоаналитикам. Есть нормальные врачи, которые выписывают таблетки или назначают процедуры, а есть все эти инструкторы по йоге, консультанты по духовному росту и психотерапевты – страшно модные, неимоверно дорогие, но совершенно непонятного функционала. У каждой современной женщины должен быть консультант по правильному питанию, личный фитнес-тренер и психоаналитик. Доктор Лектер оказался самым породистым, самым европейским – от кончиков туфель до мягкого, шепчущего акцента – и самым дорогим. С первой же сессии Жаклин в нем подкупило то, что он сказал в самом начале их общения: «Мы будем говорить только о вас. На любые темы, о чем пожелаете, но главным действующим лицом всегда будете вы». Говорить о себе Жаклин любила. Сначала ее поверхностную трескотню Ганнибал списывал на некую психологическую акклиматизацию, но спустя пару сессий оказалось, что Жаклин понятия не имеет, для чего, помимо того, чтобы быть в тренде, она приходит. А потом выяснилось, что ее муж пару лет назад обзавелся любовницей, которая родила ему долгожданного сына. И тогда Жаклин прорвало. Она рыдала, она извела коробку бумажных платков, она курила одну за одной, роняя пепел на ковер. Ругаясь, как портовая шлюха, которую клиент кинул на деньги, она рассказала Ганнибалу, что она не может иметь детей, и еще рассказала о том, что произошло много лет назад, до начала ее красивой жизни, в результате чего она осталась бесплодной – о тяжелых преждевременных родах без медицинской помощи и о мертворожденном сыне, брошенном ею в овечьи ясли в хлеву. Вывернув наизнанку целый пласт своей жизни, она явно надеялась на сочувствие, на объятие и вероятно на что-то большее – несчастная красавица, преданная злодеем-мужем, рыдающая практически у ног своего психотерапевта. Очень эффектно и прямо взывающие к проявлению мужского участия – так это виделось Жаклин. Но почему-то Ганнибал не подал ей руку и даже не обнял, а вместо этого лишь смотрел на нее своими внимательными темными глазами, подавал платки и задавал вопросы. Какие-то совершенно чудовищно неуместные вопросы, от которых хотелось напиться, а потом зарыдать еще сильнее. В общем, повел себя совсем не так, как виделось Жаклин. Это стало поводом для длительного перерыва в сессиях, а потом, зализав раны, она решила взять реванш. Только целью ее стал не муж, а доктор Лектер. Что может быть слаще в качестве мести супругу, как не роман с умопомрачительным мужчиной? Тренер по фитнесу был слишком юн, манерен и вообще больший интерес проявлял к водителю Жаклин, нежели к ней самой, консультант по питанию вообще была крепкой грудастой девицей. Так что оставался только психотерапевт. Доктор Лектер, по мнению Жаклин, прекрасно подходил для этой цели – глядя на такого мужчину, ее коротышка муж с толстыми пальцами в тяжелых золотых перстнях и с промасленными буйными кудрями по краям блестящей лысины должен был просто удавиться от злости. И тогда Жаклин пошла в наступление. У Ганнибала бывали влюбленные пациенты и пациентки, бывали и те, которые откровенно пытались уложить его в постель ради каких-то своих целей. Обычно нежелательную влюбленность он мягко сводил на нет, если случай пациента представлял для него терапевтический интерес, и продолжал с ним работать дальше. В противном случае, если повод для обращения был вполне прозаическим, он просто отказывался от дальнейших сессий, давал рекомендации другому доктору и вежливо, но твердо захлопывал дверь. Для тех же, кто пытался заставить Ганнибала играть в свои игры, все могло закончиться более плачевно – иногда даже и в ущерб хорошей статистике. Сейчас Жаклин была опасно близка к тому, чтобы в один прекрасный день пропасть без вести. Ее не смущали ни резко возросший ценник, ни подчеркнуто-официальный тон, ни даже откровенный разговор о том, что Ганнибал совершенно не заинтересован в ней как в женщине. Вероятно, сегодняшний вечер станет решающим, ибо терпение Ганнибала стремительно истончалось. Оказавшись на кухне и задумавшись на некоторое время, Ганнибал достал из отделения для хранения овощей пару зубчиков чеснока. Маленьким, размером с медвежий клык, ножом он взрезал душистые дольки, держа за неочищенный бочок – пачкать пальцы едким соком не хотелось. Медная турка, одна из немногих вещей, которые много лет назад юный Ганнибал привез в своем небольшом чемодане из Франции, тускло сияла круглым боком. Он взял ее, улыбнувшись воспоминаниям, и принялся натирать дно чесночными дольками. Варить кофе с чесноком его научила во Франции одна прелестница-еврейка, внучка главы парижской еврейской общины. Кудрявая красавица, усыпанная веснушками, как перепелиное яичко, она рассказывала Ганнибалу, что этот рецепт ей передала ее бабка, а той – ее бабка. Они эмигрировали во Францию из Одессы в начале двадцатого века, прижились прекрасно, даже не смотря на отчаянное нежелание ассимилироваться, и процветали вопреки окружающей многих нищете. Ганнибал был уверен, что в том доме, где он проводил долгие теплые вечера и горячие, сладко-душные ночи, сейчас мало что изменилось, как и ничего не изменится спустя еще несколько десятков лет. Натерев дно турки чесноком, следовало кинуть туда щепотку сахара, следом высыпать кофе и обжаривать до тех пор, пока раскаленный сахар не пропитает смесь арабики тонким сладковатым ароматом карамели. Ганнибал залил смесь кипятком, поставил на огонь и принялся ждать, когда поднимется пенка. Из кабинета доносились звуки женского голоса – Жаклин коротала время за телефонным разговором. Пенка должна была подняться три раза. К тому моменту, как кофе был готов, готово было и решение Ганнибала относительно его пациентки. Он внес в кабинет две чашечки на миниатюрном круглом подносе и опустил их на столик. - Вы знаете, я обожаю ваш кофе, - заговорщически улыбнувшись, она наклонилась, показывая тугие искусственные полушария в декольте. Ганнибал смотрел ей в точку под лукаво изогнутой бровью – взять бы из кабинета прохладный тонкий орбитокласт, покоящийся на черном бархате, да вогнать бы его поглубже. - Жаклин… - Джеки! Я ведь просила! – она перебила его, шумно отхлебнув из чашки. - Жаклин, - произнес Ганнибал твердо. – Я вынужден прекратить наши сессии. Я считаю, что с другим доктором ваш прогресс будет очевиднее. Дело не в вас и не во мне, просто вам подошли бы иные методы, нежели те, которые я практикую. Я пришлю вам список специалистов, к которым вы сможете обратиться. Внезапно та, отставив кофе, встала и выпрямилась во весь свой даже на шпильках небольшой рост. - Знаете, я даже рада, - голос ее не предвещал ничего хорошего. Слишком мягкий, слишком проникновенный для женщины, органически не принимающей отказов. Ганнибал смотрел, как она приближается к нему – с неспешной, соблазняющей грацией, покачивая бедрами, туго обтянутыми юбкой. - Я слышала, что доктора не спят со своими пациентами, вроде как это неэтично… Я так рада, Ганнибал! – она приблизилась к нему почти вплотную. – Теперь между нами не стоит ничего, правда? – она опустилась на колени у его ног. Ганнибал смотрел на нее внимательно. Затем перевел взгляд на кресло, в котором минутой ранее сидела Жаклин – на подлокотнике стола кофейная чашка и крохотная серебряная карманная пепельница, в которую женщина стряхивала пепел, пока Ганнибал варил кофе. Если бы в качестве пепельницы она использовала одну из декоративных расписных тарелочек над камином или стряхивала бы пепел на ковер, а потом смела бы его под кресло – однажды Ганнибал застал ее за этим занятием – то он свернул бы ей шею, не раздумывая ни секунды, и даже присутствие Уилла в доме ему бы не помешало. Забавно, что иногда такая безделушка, как карманная пепельница, может спасти жизнь. Ганнибал одним движением встал из кресла и поднял ее с пола, взяв за локоть. Перехватив за плечи, он склонился и со всем вниманием посмотрел в ее распахнутые чуть выцветшие с возрастом глаза. - Жаклин, Жаклин… - он смотрел на нее словно на бабочку, с размаху ударившуюся в лобовое стекло его машины. – Ничего не будет. Вы забудете дорогу в этот дом. Она повисла в его руках словно в трансе. Ей нравился крепкий мужской хват, нравилось, когда твердые пальцы впивались в ее нежную плоть, но в том, что сейчас сделал с ней доктор Лектер, не было ничего мужского, не было вообще ничего человеческого. Он держал ее, как держат вещь перед тем, как избавиться, в его взгляде даже не было оценивания, а стоит ли избавляться сейчас, или может еще воспользоваться? В голове у Жаклин мелькнула смутная мысль о том, а видела ли она хоть раз в его взгляде даже намек на какие-то чувства? Ганнибал отпустил ее и отступил – и это было так, словно она перестала висеть над пропастью, снова обретя под ногами твердую почву. Хотелось закатить безобразный скандал, разбить этот стеклянный столик и наступить острой шпилькой, хрустко смяв чашку. Но громкие зрелищные истерики хорошо было закатывать перед зрителями, а Жаклин остро понимала, что в этой комнате кроме нее нет никого одушевленного. Высокий мужчина в дорогом костюме стоял и смотрел на нее, а ей казалось, что его глаза сейчас подернутся пленкой третьего века, как у рептилий в болотах ее родного штата. Жаклин отступила, подхватила с подлокотника кресла свои вещи и ринулась к двери. Внезапно она остановилась и обернулась: - Я не забываю, доктор Лектер. Я никогда ничего не забываю, - произнесла она едва слышно. Она была почти прекрасна в этот момент. Ганнибал подумал о том, что, вероятно, это была одна из самых искренних фраз, которые она произносила в этом доме. Оглушительно хлопнула входная дверь, взревел мотор красной спортивной машины. Ганнибал с облегчением прикрыл глаза. Сев в кресло, он взял молескин и с большим удовольствием вычеркнул из своего расписания имя Жаклин Катракис.