Седьмые сыны

Уилл сидел спиной ко входу в комнату, прямо на полу, в четырехугольнике света, расчерченного на квадраты переплетами высокого барочного окна. Солнце лилось, словно густое золотистое оливковое масло, нагретое дерево подоконника и старого мозаичного паркета пахло тем особым сухим запахом, которым пахнет только старая древесина, десятилетиями натираемая до блеска душистыми мастиками. Остановившись на пороге, Ганнибал сцепил руки в замок, разглядывая Грэма, сгорбившегося над каким-то томом. Он окинул взглядом полки – отсутствовал один из альбомов с работами Мухи. - Нравится модерн? Уилл вздрогнул и выпрямился, словно его застукали за чем-то непристойным. - Мне кажется, или я слышу в твоем голосе осуждение? Ганнибал прошел в комнату и остановился вблизи все еще сидящего на полу Уилла, но все же на достаточном расстоянии для того, чтобы тот не почувствовал себя уязвимым. Он рассматривал солнечный блик на тонкой дужке очков, золотящийся завиток волос на виске – Уилл снова склонил голову, рассматривая иллюстрацию. - В комнате такой мрак, а мне хотелось рассмотреть при дневном свете, - произнес он, не поднимая головы. – Не тащить же сюда твое кресло… Чудовище, а не мебель, - он хмыкнул. Пара монументальных сафьяновых кресел с козлиными копытами-ножками стояли напротив камина, и если бы вещи могли выглядеть самодовольно, то они непременно выглядели бы именно так. Кресла были одними из того немалого количества вещей, которые Ганнибал заполучил вместе с домом. Удивительно, сколько сокровищ хранят в себе пустующие десятилетиями, заброшенные американские дома. Владелец дома, мистер Митчелл, пожилой нервный клерк с бегающими глазами и трясущимися от возбуждения вялыми влажными ручками, не мог поверить своему счастью – страшно богатый болван-европеец, то ли француз, то ли черт его разберет, кто, не торгуясь, был готов выложить наличными сразу всю запрошенную сумму. Пока покупатель обходил дом, задумчиво постукивал пальцами по каминной полке, приподнимал белые чехлы на мебели, разглядывая, принюхиваясь, ощупывая и едва ли не пробуя на зуб, мистер Митчелл приуныл. Он заломил цену в разы выше рыночной, рассудив, что в его ситуации либо пан, либо пропал – старый дедов дом простоял запертым около полувека, чтобы придать ему современный вид – пластиковые окна, спутниковое телевиденье, климат-контроль и прочие блага двадцать первого века - надо было вбухать в него кучу денег, которой у мистера Митчелла не было. Дом был под стать самому деду, старому упрямому козлу – старомодный, сухой, мрачный, и совершенно неприветливый. Мистер Митчелл ненавидел с детства каждый темный уголок, ему, тогда еще маленькому толстому жадному мальчику, казалось, что стены сжимаются вокруг него, а из углов льется дурманящий голову шепот. Дед помер, как-то заснув вечным сном перед камином в своем идиотском шлафроке с бархатными кистями, о доме забыли ровно до тех пор, пока не приперли к стене вымогатели-кредиторы. Мистер Митчелл долго и упорно пытался сбыть эту обитель теней хоть кому-нибудь, но семейные пары едва ли не крутили пальцами у висков, как только перед ними распахивались высокие двери мореного дуба. Дом словно ждал, не даваясь в руки первым встречным, а отчаявшийся мистер Митчелл, в сущности, так и оставшийся маленьким жадным толстым мальчиком, уже наворачивал вокруг него круги с канистрой бензина в одной руке и с зажигалкой в другой, прикидывая, как бы так ловко устроить поджог, чтобы поиметь хоть страховые выплаты. Когда в трубке раздался глуховатый безукоризненно вежливый голос с трудноопределимым акцентом, что-то дрогнуло в груди, вероятно, предчувствие скорой наживы. Когда из-за поворота вывернул сногсшибательный бентли, мистер Митчелл решил увеличить цену в половину. А когда из машины вышел мужчина, подобные которому мистеру Митчеллу встречались ранее только на старых черно-белых фотографиях из дедовских альбомов, в сердце его запели райские птицы и послышался шорох прибоя тропического пляжа. Смело накинув на стоимость еще половину, он выкатился навстречу и принялся трясти руку в тонкой перчатке, непринужденно болтая о достоинствах старых надежных американских домов и украдкой тревожно косясь на лицо покупателя – не слишком ли он усердствует? Пока выходило, что не слишком. Доктор Лектер – так представился покупатель – слушал чутко, задавая вопросы о старом хозяине дома и о истории его жилища, о мебели - полном хламе, на взгляд мистера Митчелла - о чудом не заплесневевших залежах книг, громоздящихся прямо на полу, словом, обо всем, проявляя неподдельный интерес. Немного зажмурившись от собственной наглости, мистер Митчелл назвал цену, на удачу накинув еще немного – доктор Лектер лишь утвердительно качнул головой, даже не торгуясь, и попросил взглянуть на бумаги. В тот момент мистера Митчелла обожгла жгучая смесь из зависти и презрения. Этот доктор был точно таким же, как и его дед, бывший владелец дома, и как друзья деда, высокомерные старые пердуны, никогда не опускавшиеся до торга. Могли себе позволить швыряться деньгами, скупая старье и макулатуру, разыскивая по антикварным лавкам какую-то малопонятную мазню в черных от времени рамах. А потом сидели ночами, попивая кальвадос и дымя самокрутками, и спорили часами о Рэмбо и Верлене. Ох и развернулся бы мистер Митчелл, имея такие деньги!.. Сначала швырнул бы долги кредиторам в лицо, потом снес бы к чертям этот дом с привидениями, отстроил бы себе хоромы, обставил, как показывают на фото в глянцевых журналах, купил бы парочку спорткаров – и девок бы имел только самых молодых и сочных, загорелых красоток, которые бы прямо стаями голодных львиц набрасывались на него, стоило только достать тугой кошелек!.. В сладких грезах даже как-то позабылась многолетняя импотенция на фоне ожирения и гормонального дисбаланса. Украдкой разглядывая покупателя, снявшего перчатку и оглаживающего подголовник древнего кресла, в котором помер дед, так, словно оно было живым существом, мистер Митчелл подумал о том, что вероятно у этого доктора есть его докторша, какая-нибудь английская бледная лошадь или сушеная престарелая француженка. Такие типы в бабах не разбираются, обычно либо носятся до старости с какой-нибудь одной, либо вообще живут холостяками, напрочь игнорируя даже самых грудастых и загорелых. А еще… А еще так бывает, что вообще по бабам они не ходоки в принципе. Мистер Митчелл гадко хихикнул, представив доктора Лектера в постели с каким-нибудь чопорным мужчиной, под стать самому доктору. Ну а что, мало ли, обручального кольца на пальце нет. Говорят, они все в Европе через одного… того. От переисполняющегося его чувства мужского превосходства мистера Митчелла отвлек внимательный взгляд темных насмешливых глаз. Кажется, покупатель задал ему вопрос и теперь ждал ответа. Мистер Митчелл заюлил и засуетился, сунул тому бумаги, и отполз в угол, снова погрузившись в сладкие мечты о том, как он будет тратить деньги, доставшиеся ему в результате продажи дома. Доктор Лектер изучал документы около двух часов, дотошно вычитывая каждую строчку и задавая уточняющие вопросы – к примеру, не объявятся ли неожиданно долевые владельцы, дети самого мистера Митчелла. Тот его успокоил, отмахнувшись и поведав о том, что жены у него никогда не было, последний родственник спился на полузаброшенной ферме в Техасе еще в прошлом году, и сейчас он совершенно одинок, так что о внезапных наследниках можно не волноваться. Выслушав и сделав кое-какие пометки в бумагах, доктор Лектер протянул ему тяжелое на вид кожаное портмоне – там была четверть стоимости в качестве залога. Бумаги он забрал – сказал, что даст их просмотреть своему юристу – и практически распрощался с мистером Митчеллом, как вдруг, помолчав немного, огорошил его вопросом, а достаточно ли тут большой подвал? С трудом выпустив из рук и оставив на столе портмоне с деньгами, спускаясь по лестнице в полу кухни, мистер Митчелл, заглушающий кряхтением свою тяжелую поступь, пытался продолжить беззаботную болтовню и, разумеется, не мог услышать, как доктор Лектер, чуть повременив, вынул из внутреннего кармана пальто тонкий медицинский скальпель, завернутый в льняной платок. При жизни мистер Митчелл был воплощением дурного вкуса и тупоумной провинциальной хитрости. Тем не менее, его присутствие на ужине в качестве главного блюда оказалось весьма уместным. Уилл оторвался, наконец, от разглядывания «Славянской эпопеи». - Мне всегда становилось тревожно от этой картины. Ганнибал заглянул ему через плечо: пальцы Уилла придерживали разворот со «Славянами на исконной Родине». Марево пожара за линией горизонта, безумный сумбур из людей, коней и овец, более всего напоминающий панораму неистовой Дикой Охоты, возносящиеся божества – и два жнеца с глазами, полными голодной, плотоядной тоски. Кажется, будто изогнутым серпом косят они вовсе не колосья, хотя на лезвии нет и капли крови. - Гораздо хуже, если картины не вызывают вообще никаких эмоций, - Ганнибал протянул Уиллу руку. Тот уверенно взялся – пальцы были горячи и сухи – и поднялся на ноги. От него пахнуло чистым телом и теплым хлопком. Уилл настолько привык, что Ганнибал получал знания о мире не только через зрение и слух, но и через обоняние, что давно перестал обращать внимание на то, как к нему иногда принюхивались. Ганнибал не выпускал его руку еще несколько секунд, да Уилл и не думал ее убирать. - Альфонс Муха тебе необыкновенно подходит. Если бы я решил нарисовать твой портрет, я бы избрал арт-нуво, - Ганнибал, наконец, отпустил его пальцы, и забрал из рук альбом, пристраивая его на место. Уилл сел в кресло, вытянув ноги, и расслабленно откинул голову. - Пожалуй, возьму свои слова обратно насчет чудовища, - пробормотал он. – Лучшее в мире кресло. Ганнибал сел напротив, привычно заложив ногу за ногу. Рассматривал хрупкое горло, гладкое, с невыраженным кадыком, щетину на линии челюсти, тонкую, нежную кожу возле мочек. Ждал. Уилл внезапно опустил голову, поймав прямой, открытый взгляд. - Я знаю, чего ты ждешь. Но я не представляю, как сказать это тебе, чтобы ты не счел меня сумасшедшим, - он нервно улыбнулся. – Теперь уже по-настоящему. Уилл уперся локтями в колени, не сводя пристального взгляда. - Просто послушай, хорошо? Я не хочу тебе этого говорить, я вообще не хочу это ни с кем обсуждать, - он говорил вкрадчиво и медленно, словно давая шанс перевести беседу в русло повседневности. Разумеется, шансом Ганнибал не воспользовался. Ему совершенно не было по душе это нагнетание. От Уилла, человека в высшей степени несклонного к драматическим эффектам, было несколько дико слышать нечто подобное. Оставалось совсем немного времени, у Ганнибала было чувство, будто он стоит перед неприметной закрытой дверцей, которую раньше не замечал. Уилл глубоко и прерывисто вздохнул. - Я умираю. Лицо его исказилось гримасой то ли стыда, то ли отвращения к себе. Ганнибал с интересом чуть склонил голову набок. - Что тебя заставляет так думать? - То, что я вижу вокруг. Я не знаю, как это называется, господи, этому нет названия… - А если все же попробовать облечь в слова? Тот посмотрел в пространство над головой Ганнибала: - Я бы мог назвать это предвестниками смерти, что ли. - Как ты определяешь, что это именно они? И почему уверен, что появление их для тебя смертельно? Уилл скривился, словно от зубной боли, услышав в голосе Ганнибала нотки чисто исследовательского интереса. - Я и не думал, что для меня это будет так мучительно. Разговаривая с тобой сейчас, я начинаю чувствовать себя безумцем, - он помолчал. – Поэтому я и решил тебе рассказать. Знаешь… Знаешь, рядом с тобой вся это чертовщина отступает. Внезапно он заговорил быстро, путаясь в словах: - Понимаешь, ты – торжество чистого разума. Рядом с тобой нет места ничему, что невозможно было бы объяснить… Я сейчас чувствую себя так, будто я оказался на экзамене неподготовленным, и несу полный бред, а ты, мой преподаватель, смотришь на меня холодно и снисходительно, и не гонишь только потому, что до этого я был прилежным учеником, - он остановился, запнувшись. Глаза Грэма блестели лихорадочно, он более не выглядел ни сонным, ни расслабленным. Кажется, это не он сидел еще несколько минут назад в теплом покойном золоте дневного солнца, и не его руки, сейчас вцепившиеся в колени, размеренно и неспешно листали толстый фолиант. Если это и была часть игры, то за нее Ганнибал бы мог Уиллу поаплодировать стоя – он совершенно перестал понимать происходящее. Мучительно преодолевая стыд, Уилл продолжил, облизнув пересохшие губы: - Ганнибал, я уже видел это. Так умер мой отец… Сначала происходило все это: мертвые животные, рыба, всплывшая брюхом вверх в нашей заводи… Однажды он вышел на задний двор и нашел там стаю мертвых журавлей. Семь птиц просто рухнули замертво с высоты, понимаешь? Потом были семь деревьев – у нас перед домом росли болотные кипарисы, и буквально за неделю они засохли… - голос сделался монотонным, Уилл перечислял, словно зачитывал список покупок. - У моей соседки, учительницы, сука ощенилась семью мертвыми щенками. Деревья… Ты видел клен у меня перед домом? Сейчас разгар весны, а он уже готов сбросить листья. Я как-то нашел отца без движения, замершим, будто мертвым – а потом он задышал и заговорил. Но я точно помню, как стоял над ним и думал, как же мне его хоронить? – зрачки Уилла сжались до точечных черных проколов, жилка на шее билась так, что у Ганнибала возникло желание накрыть ее и почувствовать биение в своих руках, словно бархатный трепет бабочки, пойманной в ладони. - А потом он задышал, понимаешь? Задышал. А когда я приехал в следующий раз, отец лежал на пороге, у него кровь засохла в глазах, и ни одно насекомое, ни одно животное его не тронули – а я нашел его уже на выходных. Врачи сказали, что было кровоизлияние, но какое же это кровоизлияние, если у него вытекли глаза?.. Нахмурившись, Ганнибал наблюдал, как лоб Уилла окропился бисеринками пота, и пряди волос слиплись от влаги. Тот побледнел, страх стер краски с его лица, словно выплеснул на холст белила. Выплеснул, а потом нырнул в голубую озерную гладь радужки, и плескался там, в бездонных глазах, смотрящих в пустоту. Такие быстрые, разительные метаморфозы, внезапно так быстро помертвевшее лицо. Ганнибал опустился возле кресла Уилла и положил руку ему на щеку. Тот, казалось, смотрел внутрь себя, погруженный в пучину мистического бреда. У всего есть название. Если дать ужасу имя, он перестанет быть непобедимым. Главное, не ошибиться. Не предвестники смерти, а магифренический синдром. Сверхценная идея с мистическим уклоном. - Уилл, ты меня слышишь? – Ганнибал внимательно смотрел тому в глаза, желая поймать и зафиксировать блуждающий взгляд. Он погладил пальцем холодную от испарины щеку. От прикосновения ресницы дрогнули, и Уилл, наконец, сфокусировался на Ганнибале. Он ухватился за его руку, цепляясь, словно за что-то статичное в зыбком, плавучем, как трясина, мире. - Да… Да, я тут. - Почему семь? Почему именно это число? Грэм шумно дышал ртом, выдыхая прерывисто, молчал, пытаясь осмыслить вопрос. Ганнибал сблизил их лица, рассматривая внимательно. Уилл прижал его руку крепче к своему лицу, и повернул голову – теперь его губы прижимались к ладони, и дыхание было таким ощутимым и влажным, что его, казалось, можно было собрать в горсть. - Это… мне рассказал дедушка. У него было семь сыновей, а мой отец был младшим, седьмым. Он говорил, отец умер поэтому, он не смог принять… И я… Теперь я… - раскаленные губы касались его ладони, хриплое дыхание, прерывистое, горячее, текло сквозь пальцы. Ганнибал придвинулся едва ли не вплотную, вдыхая – чистые выдохи, пусть и судорожные, рваные, отчего-то едва уловимо пахли застойной водой, будто Уилл выпил болотной жижи. Странно, но не болезненно – разумеется, насколько вообще могло происходящее быть не болезненным. - Чего он не смог принять, Уилл? – Ганнибал говорил мягко, но настойчиво. Уилл ускользал от него, и вполне вероятно, когда он окончательно придет в себя, продолжать разговор он не захочет. Тот молчал, и тут Ганнибал понял, что он упустил момент, когда глаза Уилла подкатились под верхнее покрасневшее веко – сейчас лишь светлела полоска белка, и под веком быстро двигалось глазное яблоко. И тогда Ганнибал убрал руку, с трудом выплетя пальцы из крепкой хватки, и прижался губами к чужому приоткрытому рту. Поцеловал, словно на пробу, словно в раздумьях, не следует ли прекратить. Поцеловал так, как обычно он отпивал из бокала незнакомый сорт вина – лишь пригубил, оценивая, стоит ли продолжать. Коснулся языком - губы были горячие и пресные, тончайшая высохшая пленка слюны чуть отдавала тиной. Грэм мученически застонал, а потом внезапно напрягся всем телом, каждая мышца, каждая жилка натянулись, словно готовые лопнуть струны. Он вцепился Ганнибалу в плечи скрюченными в судороге пальцами и неожиданно выдохнул прямо ему в рот чем-то, что более всего отшатнувшемуся Ганнибалу показалось похожим на пыль. Он закашлялся, вытирая рот рукой, странная летучая субстанция оседала и шелковисто размазывалась, будто цветочная пыльца. Уилл тоже зашелся кашлем, и это вытащило его на поверхность сознания из омута припадка. Он упал на колени, хватаясь за горло, и с каждым пароксизмом из его рта вылетало облачко серой пыли. Ганнибал понимал, что тот задыхается, но было совершенно непонятно что делать. Он потянулся и схватил Уилла за плечи – рот того сделался темно-серым, летучая субстанция оседала на его лице и одежде. Пыльца. Это пыльца с крыльев бабочек, вот на что это было похоже. Стон слетел с губ Грэма, кажется, он был готов потерять сознание. Он вдруг весь вздрогнул, словно от удара током, и замер – Ганнибал увидел какое-то движение меж его губ. Оно повторилось снова и снова… Изо рта Уилла выползла бабочка. Протиснула толстое мохнатое тельце и выбралась, усевшись возле посиневших губ. Дала как следует рассмотреть схематичный белый череп на спинке, расправила черно-золотые крылья и взмыла к потолку. Грэм в изнеможении опустился на ковер, хрипло дыша, а Ганнибал потрясенно наблюдал, как бражник мертвая голова, только что вылетевший изо рта Уилла, сделал пару хаотичных кругов и сел на подлокотник кресла.