Мирное небо над нашими головами

В квартире было привычно тихо, только из-за окна едва слышно доносились чьи-то голоса и свист ветра. Он был частым гостем в квартире Звонарёвых – пробирался сквозь скрипящие половицы, влетал сквозняком из-за редко открывающихся дверей, прокрадывался через небольшие щели в стенах. В начале осени было еще терпимо, но к ноябрю в Ленинграде начались сильные заморозки, от которых с каждым днем было все сложнее спасаться. Лида с матерью каждый вечер жгли книги и обломки старого деревянного дивана, чтобы хоть как-то согреться, но некогда большая библиотека постепенно пустела, а трехлетнему Тёме больше не читали сказок – приходилось выдумывать истории на ходу после того, как потрепанный томик народных былин был сожжен в один из холодных вечеров. Лида дрожащими от холода и слабости руками заплетала свои каштановые волосы в косички, пытаясь не обращать внимания на остающиеся в руках выпадающие пряди. За месяцы блокады город обессилел – продовольствия не хватало, лютые морозы лишь усугубляли ситуацию. Холод чувствовался не только снаружи, он стал исходить изнутри, пробирать до костей: будто сама кровь охладевала, а сердце замедляло свой ритм. Весь организм словно сдавался на милость судьбы: он не боролся – он готовился к неизбежному. Только разум, затуманенный голодом и истощением, пытался противиться, поддерживал тлеющий уголек надежды на выживание. Мама всегда повторяла, что осталось потерпеть совсем немного и придут наши храбрые солдаты, принесут мир и свободу не только Ленинграду, но и всей нашей объятой огнем войны Родине. Лидочка верила ей: разве могло быть иначе? Папа ушел на фронт еще в июне, и он наверняка сейчас на пути к родному городу с целой армией освободителей. Нужно всего лишь чуть-чуть потерпеть. Вот только шли дни, а отца все не было, как и советской армии. Даже матери больше не было с ними – ушла за хлебом пару дней назад, но так и не вернулась домой. Квартира почти опустела. Лидочка скучала за теми счастливыми днями, когда они собирались всей семьей на кухне, пили чай и разговаривали обо всем на свете. Мама тогда мазала хлеб вареньем для них с Темой, и это было самым желанным лакомством. Еще Лида помнила, как в прошлом году пошла в школу: у нее был новый красивый ранец для книжек и тетрадок, а папа подарил в честь первого сентября белые ленточки, которые она вплетала в свои длинные косы. Теперь это все вспоминалось с какой-то меланхоличной снисходительностью, ведь проблемы, что, казалось, были такими важными когда-то, теперь меркли перед настоящими ужасами войны. Год назад Лида боялась идти в школу, потому что плохо выучила стих – сегодня ее пугала возможность не вернуться домой, свалиться от бессилия прямо посреди улицы на снег, потемневший от грязи и пыли разбомбленных зданий, и так и остаться лежать там, пока холод не оборвет страдания. Никто не обратит внимания на исхудавшее тельце – каждый день в Ленинграде люди падали от истощения прямо на ходу и больше не вставали, и эта картина стала настолько привычной, что ее просто перестали замечать. Девочка вытерла кулачком подступившие слезы. Ей просто хотелось, чтобы война кончилась. Чтобы родители вернулись домой. Лида устало поднялась на ноги и побрела к кровати, где они спали вдвоем с Тёмой, чтобы было теплее. С тех пор, как мама ушла, он постоянно плакал – то ли от голода, то ли просто от страха, но сейчас притих. Девочка пристроилась рядышком и провела ладонью по странно холодной щеке брата. Вроде бы спит… Тяжело вздохнув, она обняла даже не шевельнувшегося мальчика и поцеловала того в макушку: – Спи, Тёма. Спи и забудь обо всем. Пусть тебе приснится волшебная страна, где папа снова катает тебя на шее, а мама мажет хлеб вишневым вареньем. Передавай им привет, а я пока тут останусь, – всхлипнув, сказала она, еще раз с любовью глянув на брата, – буду охранять твой сон.