Мирное небо над нашими головами

Громко. Громко от плача, придушенных криков, монотонного говора отца Кирилла, хруста валящихся за окном хат. Холодно. Внутренний холод, сковавший по рукам и ногам, иглами пронзающий бьющееся в адреналиновой агонии сердце, не дает согреться даже жаром, окутавшим деревню. Страшно? До безумия. – Владычице Богородице! Ты, Коей любовь к христианам превосходит любовь всякой матери земной, всякой жены, внемли нам в молитвах наших и спаси нас! – продолжал священник свою последнюю молитву. Словно пастырь, стоял он в окружении испуганных своих подопечных, тянувших к нему дрожащие руки, кричащих от страха и содрогавшихся от плача. Маленькая сельская церквушка была забита людьми: истощенные женщины, полумертвые старики, кутающиеся в лохмотья дети – здесь были все, кого не забрала за собою война, кого не утянула в пропасть своими цепкими когтистыми лапами. Уже долгие месяцы в этом крае хозяйничали фашисты, заставив мирное население работать на себя, но где-то глубоко внутри теплилась надежда о спасении. Она пряталась под гримасой ужаса, за опухшими от слез и усталости глазами, за молчаливым послушанием все это время, но теперь, когда партизанское движение набирало обороты, она больше не ограничивалась долгими грустными взглядами в небо и молитвами об освобождении. Отныне в подвалах и на чердаках можно было найти раненых повстанцев, посреди ночи в лес передавались скудные запасы провизии, а внутренняя ненависть к захватичикам росла вместе с готовностью бороться. Но за все приходится расплачиваться. Прознав о том, что происходило в селе, немцы вынесли страшнейший приговор за помощь партизанам – сожжение. Дома поджигали с людьми внутри, детей, выбегавших на улицу, солдаты оттаскивали от рыдающих матерей и за шиворот бросали обратно в пламя, охватившее всю деревню, а обезумевшие от горя женщины бросались вслед за ними. Лишь церковь, стоявшая на отшибе, была нетронута огнем, и все, кто смог удрать от наказания, бежали именно туда. – К Тебе аз многогрешный и безнадежный припадаю и Тебе молюся, Источниче мило-сердия, Дево Марие, бездну милосердия и пучину щедрот и человеколюбия рождшая: помилуй мя, вопию Ти болезненно, помилуй мя, всего уязвленнаго, в лютые разбойники впадшаго, и от одежды, в нюже облече мя Отец, увы мне, обнаженнаго. Темже возсмердеша и согниша раны моя от лица безумия моего. Голос отца Кирилла звучал эхом поверх людского лепета и треска огня, доносившегося все ближе и ближе. Через окошко с осколками разбитых витражей проникал темный удушающий дым и запах гари, затруднявший дыхание. – Помрем тут как бедные жиды Солодухи, – заголосила одна из старух, закашлявшись. – Как их спалили, так и нас попалят! Толпою прошел сочувственный галдеж воспоминаний о бывших односельцах. Как только в село пришли немцы, всю семью Солодух увезли в неизвестном направлении, но скоро пошли слухи, что их, как и всех евреев, сожгли в печах концлагеря. Теперь такая же участь ожидала и остальных жителей. – Мамочка, мне страшно, – жалобно протянул маленький мальчик, свернувшийся калачиком в руках матери. Та лишь покрепче прижала его к себе, целуя покрывшийся испариной лоб. – Тише, сыночек, – ласково шептала она, – Будь сильным, как твой отец. Помнишь, как он говорил? «Настоящие мужчины могут бояться… – «… но показывать страх – никогда», – закончили они хором. Мальчик вытер вспотевший лоб ладошкой и поджал губы, пока мама нежно перебирала его каштановые волосы руками. Отец Кирилл засмотрелся на них. Вот она – настоящая красота славянки. Не в черных бровях или алых устах, не в мраморной бледности кожи или изящном стане. Она в заботливых материнских руках, усеянных мозолями от тяжелого труда. В лучащемся добротой взгляде уставших глаз, так ярко выделявшихся на фоне посеревшего лица. В этом пугающем спокойствии посреди пылающей церкви. Разве можно одолеть народ, который даже заживо сгорая в огне не смеет поддаться врагу, не смеет и на секунду усомниться в победе? – Берегись! – только и услышал священник перед тем, как деревянный свод, пугающе захрустев, обвалился прямо на прихожан. – Отче мой Истинный, на Тебя Единого уповаю, и молю Тебя, Господи, лишь о спасении души своей. Да будет воля Твоя Святая укреплением моим на пути сиём, – с надрывом продолжил молитву отец Кирилл, стараясь перекричать треск пламени и крики людей, которые были заживо погребены под горящей древесиной. Выжившие сбились толпой у его кафедры, тянулись к нему, и священник пытался прикоснуться рукой к каждому жаждущему, но глаза невольно метались от затянутого дымом неба, проглядывавшего сквозь дыру в куполе, к людям, гибнущих в адских муках. К невинным, измученным, искалеченным людям. К сынам твоим, Господи! Если ты есть там, если ты любишь нас, детей своих, то почему обрекаешь на такие страдания одних, а других превозносишь на пьедестал, залитый кровью и слезами поверженных?! Почему позволяешь пожарам преисподней из года в год прокатываться по земле, забирая за собой сотни, тысячи жизней? То ли глаза мужчины слезились от едкого дыма, то ли отчаяние разъедало его изнутри и оставалось лишь плакать от безысходности. Огонь подбирался все ближе, выжившие прихожане пытались спастись бегством, но главный вход был завален. Оставался лишь один выход – наверх… – Братья и сестры мои! Сотни дней и ночей мы терпели людей, что хозяйничали на нашей земле, считая нас за безвольную скотину, годную лишь на убой. Мы терпели побои, издевательства, убийства наших близких. Но теперь Отец наш Всевышний принес нам долгожданное спасение. Возьмемся же за руки и примем его дар с должной благодарностью, – воззвал отец Кирилл из последних сил. Дым крепко засел в легких, не позволяя откашляться, и рассудок окончательно затуманился, но священник из последних сил держался за сознание. Прежде всего он – пастырь, что несет ответственность за души доверившихся ему людей, и только потом обычный человек. Чувствуя накатывающую слабость, он еще раз обвел взглядом разрушенную церковь и воззвел глаза к небу – прими же, Господи, детей своих, ибо нет больше сил захлебываться кровью на родной земле.